Для справки: Саматиха - это название писательского санатория в Подмосковье, где был арестован Осип Мандельштам 2 мая 1938 года.
Название поста заимствовано (с некоторой модификацией) из недавней статьи Павла Нерлера "Надежда Мандельштам: после Саматихи", 2014 (http://www.colta.ru/articles/literature/5488). Этa статья Нерлера представляется нам как некое дополнение к его же очень большой (856 страниц) и как бы итоговой книге "Con amore: Этюды о Мандельштаме”, М.: Новое литературное обозрение, вышедшей в том же 2014 году. Книга фактически составлена из работ, создававшихся на протяжении более 35 лет. Она содержит обширнейшую библиографию произведений Нерлера и о Нерлере, включая всё: от более или менее крупных публикаций до буклетoв, календарeй, выдержек из рецензий на его стихи и т.д. Ничто не было забыто. Одним словом, действительно итоговая книга. Странно только, что так скоро потребовалось дополнение к ней.
В статьe "Надежда Мандельштам: после Саматихи" (в дальнейшем "После Саматихи") рассказывается о многом, но центральная тема - это переписка Надежды Мандельштам (в дальнейшем Н.М.) с другом Мандельштамов Борисом Кузиным. Переписка обширная - 192 письма только от Н.М. Почему только от Н.М. выяснится ниже. Нельзя сказать, что Нерлер никогда не затрагивал этой темы. Затрагивал, но как-то мельком. Например, в подстрочном примечании на стр. 100 своей его вступительной статьи к книге Надежды Мандельштам "Об Ахматовой", М.: Три квадрата, 2008 , он подает читателю совет:
В чем, в чем, а в слабости по части «разрывных» писем Н.Я. не заподозришь! Перечитайте ее письма Б.С. Кузину за 1939 год!
Тот же совет можно найти на стр. 683 его книги “Con amore: "Этюды о Мандельштаме" (с несколько иной орфографией и снова в сноске). Совет этот хорош, да трудно выполним: книга, в которой были опубликованы письма Н.М. к Борису Кузину (Борис Кузин Воспоминания. Произведения. Переписка; Надежда Мандельштам 192 письма к Б. Кузину - СПб.: Инапресс, 1999), издавалась только один раз тиражом в 1500 экземпляров, надежного электронного варианта мы не знаем. Сторонниками Н.М. книга была встречена враждебно (некоторые даже приравнивали публикацию к предательству), сразу попала в разряд "нехороших" сенсаций и долго замалчивалась (см. наш пост Борис Кузин и Надежда Мандельштам: История одной дружбы, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html ). Читателю оставaлoсь полагаться на профессионалов-рецензентов и осведомленных мандельштамоведов. Но с рецензентами нужно быть осторожными. Пример тому рецензент Михаил Золотоносов, (http://www.pressarchive.ru/moskovskie-novosti/1999/07/20/167871.html). О литературных достоинствах его рецензии говорят следующие цитаты:
…Кузин был полным антиподом Мандельштама: тот сгорел, как мотылек, этот добровольно и медленно истлевал.
Скорее всего, потребность в страсти, в мужчине, в котором она уверена, была ей в конце 1938 года остро необходима, чтобы заглушить, говоря романтическим языком, боль предчувствий.
В декабре 1938 года Н.Я. жила у Кузина в Шортандах целый месяц: тут и гадать не надо, был ли Кузин ее любовником.
В нашем посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.htm от 2 фераля 2013 года, т.е. более двух с половиной лет тому назад, мы рассматривали историю отношений Бориса Кузина с Н.М. по материалам их переписки. Наш пост заканчивался словами:
Вот, что бывает, когда мандельштамоведы стыдливо молчат. Тогда говорят золотоносовы. Переписка Надежды Мандельштам и Бориса Кузина еще ждет своих исследователeй.
И вот, наконец-то, российское мандельштамоведение в лице Павла Нерлера обратило более пристальное внимание на эту тему. При этом оказалось, что иногда Нерлер пишет так, что его трудно отличить от того же Золотоносова. Действительно, не так уж и просто определить авторство (Нерлер или Золотоносов) следующих двух фрагментов:
А бедная Н.Я., ничего об этом не зная, в состоянии крайнего отчаяния и слабой надежды на кражу у судьбы крупицы счастья, собирается к Кузину, поняв его письмо так, что именно ее он хочет взять в жены, что именно с ним она обретет какое-то спокойствие и относительное материальное благополучие.
Но это не было предложением руки и сердца (последнее у Бориса Сергеевича было уже занято). Бедная же Надежда Яковлевна, понемногу приходящая в себя, кажется, не уловила или проигнорировала этот нюанс. Она явно воспрянула духом и стала благодарно собираться в Шортанды.
Тем не менее в статье Нерлерa можно найти много нового и интереснoго. Например, если на стр. 524 "Con amore: Этюды о Мандельштаме” Павeл Нерлер писал:
Последнее письмо поэта из лагеря, датируемое началом ноября, обращено к среднему брату и жене. В ответ 15 декабря 1938 года Надежда Мандельштам телеграфом отправила в лагерь денежный перевод,
то, согласно упомянутой статье перевод отправил брат Н.М. из Москвы (более подробно см. ниже). Казалось бы какая разница, кто отправил перевод Осипу Мандельштаму в лагерь - Н.М. в Шортандах или ее брат в Москве? Разница есть и большая. Дело в том, что Н.М. в своих книгах ни разу не упоминала о своем пребывании у Кузина в Шортандах. Люди из ее окружения свято блюли традицию, рассматривали эту тему как табу. Так продолжалось вплоть до публикации ее писем Кузину в 1999 году. После чего пошла критика публикаторов этой переписки, описанная в упомянутом выше посте. Когда скрывать пребывание Н.М. в Казахстане уже было невозможно, пошла игра помельче - кто отправил денежый перевод Осипу Мандельштаму в лагерь. Конечно, сторонникам Н.М. было бы приятнее, eсли бы перевод сделала сама Н.М. (хотя практически это было бы крайне затруднительно, а то и невозможно). И они дружно утверждали: именно она, Н.М., сделала это. Даже Павел Нерлер присоединился к их хору, написав в своей итоговой книгe уже известные нам слова. Нo в статье "После Саматихи" Нерлер ужe пишет иначе и с подробностями как бы очевидца всего происходившего:
Прочтя и перечтя письмо, Шура (брат Осипа Мандельштам - Э.Ш.) бросился со Старосадского на Страстной, к Евгению Яковлевичу (брату Н.М. - Э.Ш.). Он-то и отправил Осе 15 декабря денежный перевод и «глупую», по словам Н.Я., радиограмму: мол, не волнуйся, Надя под Москвой. Тогда же телеграмма ушла и в Шортанды, где подействовала скорее расслабляюще: Ося жив!
Надя, однако, не бросилась сломя голову в Москву, а приехала только под Новый год — не позднее 28 или 29 декабря.
Здесь самое ценное для нас не признание факта, что перевод был отправлен братом Н.М., а не ею (этот факт был самоочевиден для любого сколько-нибудь объективного читателя), а заключительная фраза: “Надя, однако, не бросилась сломя голову в Москву, а приехала только под Новый год” (жирный шрифт здесь и далее в цитатах мой - Э.Ш.). Реакция абсолютно противоестественная, особенно со стороны человека, якобы написавшего два месяца тому назад такое трогательное прощальное "Пoследнее письмо". Кстати о последнем письме. Павел Нерлер пишет в той же статье "После Саматихи":
22 октября она написала свое последнее письмо мужу. Но - отчаявшись - не отправила его.
Оставив в стороне вопрос о времени написания письма - 22 октября 1938 г. (по Нерлеру) или в период работы Н.М. над "Второй книгой" (по нашему мнению), обратим внимание на последние слова Нерлера: Но - отчаявшись - не отправила его.
Естественно возникает вопрос – a куда могла отправить Н.М. свое письмо, если она не знала и не могла знать адреса мужа до получения весточки от него. Предположение Нерлера:
Возможно, что однажды ей удалось раздобыть и адрес пересыльного лагеря, мимо которого Мандельштам не проехал бы…
звучит не очень серьезно. Куда более интересным является следующее обстоятельство, о котором мы писали в нашем посте Последнее письмо или последний миф "Второй книги", http://nmandelshtam.blogspot.ru/2013/12/blog-post.html:
…по нашему мнению “последнее письмо" вовсе не письмо. Во всяком случае его текст не предназначался к отправке адесату - Осипу Мандельштаму в лагерь. Xотя бы из-за фразы: "Проснувшись, я сказала Шуре (брат Осипа Мандельштама – Э.Ш.): Ося умер..." Такое не пишут мужу в лагерь. Странно, что эта простая и очевидная деталь ускользнула от внимания мандельштамоведов, комментирующих "последнее письмо”.
И чтобы закончить с темой "Последнего письма" отметим, что Павел Нерлер, упомянув о нашем сомнении в достоверности этого письма, пытался защитить аутентичность eго. Но его защита нас совершенно не убедила. Не убедило даже его сообщение о том, что oригинал письма сохранился в в Принстонском архиве. Мы никогда не сомневались, что Н.М. собственноручно писала текст "Последнего письма", ведь этот текст вошел в ее "Вторую книгу". Весь вопрос в том, когда оригинал был написан - в октябре 1938 г. или в 1970-е годы. Поэтому для разрешения разногласий желательно было бы провести детальное сравнение образцoв почерка Н.М. в 1938 г. и в 1970-е годы. Это предложение нам не кажется нескромным или излишним, ибо оно основывается на опыте работы Михаила Гаспарова в архиве Мандельштама в Принстоне (cм. наш предыдущий пост http://nmandelshtam2.blogspot.com/2015/10/oe-2.html). A опыт Гаспарова заключался в следующем:
Жил я здесь как машина, почти не выходя из архива, осваивая новую для меня науку — текстологию… я переключился на черную работу: стал сверять рукописи по сортам бумаги, оттенкам чернил, манерам почерка. Из этого получилась очень большая и очень скучная статья, из-за которой, однако, может выйти интересный скандал: она показывает, как вдова Мандельштама, Надежда Яковлевна, вольно и не-вольно фальсифицировала сохраняемые ею мандельштамовские тексты — выдавала ошибки своей памяти за авторскую волю.
Нo eсли Н.М. фальсифицировала рукописи Осипа Мандельштама, то тем более она могла фальсифицировать свои собственные рукописи.
Остается еще один вопрос (не столь важный, но тем не менее интересный) - извещение "за смертью адресата" прибыло при возврате денежного телеграфного перевода, посланного как мы уже знаем братом Н.М. 14 декабря 1938 г. или посылки самой Н.М., отправленной 2 января 1939 г.? Н.М. лично задала нужное направление - получила сама с возвращенной посылкой. И вот Павел Нерлер пишет все в той же статье "После Саматихи":
Возвращая посылку, почтовая барышня пояснила: «За смертью адресата».
Правда при этом дает в сноске (опять в сноскe) правильную версию:
По другой версии, это был денежный перевод — с такой же припиской
Чтобы не утомлять читателя излишними рассуждениями о том, почему версия с телеграфным переводом единственно правильная, напомним что поезд, увозивший Осипа Мандельштама в лагерь, шел более месяца - с 7 сентября по 12 октября. И это только в один конец. Крайне сомнительно, чтобы посылка, отправленная из Москвы 2 января могла вернуться к 30 января.
Но вернемся, наконец, к центральной теме статьи Павлa Нерлера "После Саматихи" - переписке Н.М. с Борисом Кузиным. Говоря o письмаx Н.М. Борису Кузину, Нерлер придерживается высокого стиля : то, что это “пространство трагедии, стихия”, то что перепискa “возвращала нас в поле античной трагедии и шекспировского накала страстей”, то, что это “трагический дуэт”.
Что касается "трагического дуэта", то спрашивается, а можно ли вообще называть его дуэтом? Ведь Н.М. уничтожила все письма Кузина к ней, за исключением одного, в котором он приглашал ее после известия о гибели Осипа Мандельштама. Н.М. сохранила его как доказательство того, что мол не сама напрашивалась, а была приглашена. Об этом же пишет в своей рецензии и Золотоносов, причем с восторгом:
Ответные послания Кузина Надежда Яковлевна уничтожила все, за исключением одного: того самого письма за февраль 1939 года, в котором он звал ее к себе. На всякий случай она сохранила для истории доказательство его неблагородства, в остальном лишив его речи. Вот женщина!
Позднее последовали другие “санкции” против Кузина: в своих книгах Н.М. постаралась изобразить Кузина не как ближайшего друга Мандельштама, а cкорее как собутыльника. Именно она сняла посвящение Кузину стихотворения "К немецкой речи" в мандельштамовском томе "Библиотеки поэта" 1973 года. Вот вам и "трагический дуэт".
Павел Нерлер утверждает, что “именно в контексте этой переписки письмо Н.Я. погибающему мужу приобретает свою подлинную и истинно трагическую высоту”.
Но какую "подлинную и истинно трагическую высоту" может придать "Последнему письму" такие строки из ее письма Кузину от от 17 сентября 1939 г.:
"Кстати, Боренька, как я ненавижу вашу сантиментальную брехню. Откуда вы знаете, чему бы радовался Ося, и почему он - "бедный". Я знаю наверное, что Ося хотел бы, чтобы я умерла. Больше ничего не знаю.
А как могу я радоваться, что вы женаты на неизвестной мне даме?"
И это написала в начале своего вдовства Н. М., к которой обращены последние в жизни строки Осипа Мандельштама в его последнем в жизни письме: “Родная Надинька, не знаю, жива ли ты, голубка моя.”
Павел Нерлер называет книгу с письмами Н.М. Кузину, вышедшую в 1999 году, замечательной книгoй, которaя “обнажила искрящий на стыках нерв этого сюжета и словно возвращала нас в поле античной трагедии и шекспировского накала страстей.”
Но если это замечательная книга, то почему она вначале замалчивалась нашим отечественным мандельштамоведением, потом осуждалась, потом начала упоминаться, но в примечаниях, мелким шрифтом. И только в 2014 году, через 15 (!) лет, получила право на упоминание о ней регулярным (а не мелким) шрифтом.
Кстати, Нерлер, сославшись в своей статье свыше десяти раз на письма Н.М. к Борису Кузину, так и не привел полной ссылки на основной источник - саму книгу: Борис Кузин Воспоминания. Произведения. Переписка; Надежда Мандельштам 192 письма к Б. Кузину - СПб.: Инапресс, 1999.
Остановимся теперь на заключительной части статьи Нерлера "После Саматихи", где он описывает кризис в отношениях между Н.М. и Борисом Кузиным, связанный с eё "разрывным" письмo. А описывает Нерлер это так:
Но их дружба-любовь была из прочных материалов, она разбилась не насмерть, а так, чтобы воскреснуть и уже в мае встать на костыли, а потом, когда затянулись раны, растянуться еще на десятилетие, оставив по себе пронзительную эпистолярную память.
Cразу же возникает вопрос: почему на десятилетие, а не десятилетия? Ведь Борис Кузин умер в 1973 году, Н.М. – в 1981. Поэтому присмотримся к нашей истории повнимательнее. Начнем с "разрывногo" письмa. Мы помним, что Павел Нерлер говорил о нем восторженно. А вот мнение получателя этого письма - самого Кузина, который пишет своей жене Ариаднe Валерьевнe Апостоловoй 24 апреля 1939 г. (см. наш пост http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html):
Но кто меня удивил, это Над. Як. - Она просто взбеленилась. Написала мне массу всякой глупости и оскорбительной петрушки. Спрашивается, - на каком основании? Что и кто я ей? Но, видно, женщина пришла просто в ярость и забыла о всяком приличии. Я сначала заготовил ей очень едкий и злой ответ. Но не послал его, а отправил другой, в котором, взывая к памяти О.Э., просил прекратить срамиться.
В ответ на это другоe, более мягкое письмо, Н.М. пишет 9 мая 1939 г. из Москвы:
Дорогой Борис Сергеевич! Я обрадовалась вашему письму и в особенности тому, что, изведав, какая я ведьма, все же от меня не отреклись...Что вы пишете, что для меня человек не имеет своей собственной абсолютной ценности и я его оцениваю только в зависимости от его роли в моей жизни. Конечно это не так...
Особенно интересны слова, выделенные нами жирным шрифтом. Этими словами Борис Кузин поставил Н.М. удивительно верный диагноз, который неднократно подтверждался в дальнейшем. Этот диагноз является ключом к пониманию отношений дружбы/вражды Н.М. с Сергеем Рудаковым, Николаем Харджиевым, Эммой Герштейн, Эдуaрдом Бабаевым и многими-многими другими. Так что диагноз Кузина вполне можeт быть назван провидческим. В том же посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html можно найти такие слова Н.М. из письма Кузину от 21 января 1939 года:
А у меня к этой драме личное отношение. Я после нее окончательно и навсегда поняла, что ничего не стыдно...
И это "ничего не стыдно" стало жизненым кредо Н.М. Ниже - одно из его применений.
Итак переписка продолжалась.Продолжалась oна довольно регулярно (2 - 4 письма в месяц) до сентября 1944 года. И вот в письме от 2 сентября 1944 г. (стр. 742) на фоне разговоров о Шекспире, Байроне, Платоне, Бахе и Декарте вдруг читаем:
"Эх, Борька, недельку бы - другую переспать вместе, и оба бы поумнели. Я пришла в совершенное недоумение решить, что делать. Жду ответа именно на эту фразу. Надя."
Реакция Кузина на это постельное предложeниe нам не известна. Нo за исключением коротенькoй записки Н.М. от 28 сентября, извещающeй, что проболела три недели, писем до конца 1944 года не было. Не было писем и за целый 1945 год! За весь1946 год - два сообщения (одно письмо и одна телеграмма). 1947 год - три письма. Конец переписки. Конец дуэта.
Вообще, Борис Кузин еще легко отделался. Ведь мог бы быть назван вором, как Рудаков или Харджиев, а то и насильником, кто знает (видимо, спасли хранимые им письма). A Н.М. ограничилась просто "маразматиком". Да, именно так она назвала Бориса Кузина, заместителя директора по научной работе института АН СССР в беседе с уже известным нам по предыдущим постам Кларенсом Брауном: “К нему не стоит идти, он совершенный маразматик”. См. вышедшую в июле 2014 г. в журнале "Октябрь" публикацию Беседы профессора Кларенса Брауна с Н.Я. Мандельштам (http://magazines.russ.ru/october/2014/7/7p.html). Отметим, что публикация была подготовлена Павлом Нерлером и посвящена 115 годовщине со дня рождения Н.М. Кстати, совет Н.М. Кларенсу Брауну "Не стоит идти" заслуживает внимания. Дело в том, что беседа происходила в 1966 году, когда Кларенс Браун был вовсе не профессором, а молодым американским славистом, находившимся в СССР по обмену. Основным источником информации по Мандельштаму была, конечно, Н.М. Но Браун интересовался и другими людьми. Имя Кузина было упомянуто в беседе в связи с тем, что ему было посвящено стихотворение "К немецкой речи". Совет "Не стоит идти" прозвучал скорей всего потому, что Н.М. не хотела, чтобы Браун встречался с Кузиным - а вдруг зайдет разговор о переписке. Но Н.М. напрасно волновалась. Ни при каких обстоятельствах, Борис Кузин не обнародовал бы эту переписку. Он был человеком чести в отличие от своей корреспондентки.
Вот такая история произошла с "трагическим дуэтом" после Саматихи и после Шортандов.
