“Освобождать настоящего Мандельштама нужно от Н. Я. М…”
К. Эмерсон
"…веселая и безответственная в молодости, стала злой святошей,
искажавшей стихи и мысли спутника своей жизни после его
мученической кончины”
Омри Ронен
Омри Ронен, ИЗ ГОРОДА ЭНН “Звезда”, 2002, №1,
Надеждa Мандельштам и Павел Нерлер – против Сергея Рудакова
Напомним читателю, что Сергей Рудаков был товарищем Осипа Мандельштама по воронежской ссылке. Мандельштам видел в нем будущего редактора собрания своих сочинений. Рудаков погиб на фронте в 1944 году. И вот Надежда Мандельштам (в дальнейшем Н.М.) прямо и без обиняков обвиняет Сергея Рудакова в воровстве:
…украденные архивы — не случайность: так было задумано Рудаковым и вдова только выполняет его волю.
(см. Надежда Мандельштам "Воспоминания", Москва, Согласие, 1999, стр. 328)
Павел Нерлер на стр. 693 его книги "Cоn amore" (полная ссылка на эту книгу в Части 1 нашего поста) ставит Рудакову в вину "присвоение и утерю архива”. По сути, это то же самое обвинение, только другими словами.
Вот более развернутое высказывание Нерлера в адрес Рудакова (см. стр. 693 “Con amore”):
Мандельштам отдал Рудакову на хранение и «для работы» весьма существенную — видимо, лучшую — часть своего архива...
Рудаков же воспринял это с той поры как часть своего рабочего архива и не предпринял никаких специальных мер к его сбережению, решил только препоручить архив заботам Лины Самойловны Финкельштейн — своей жены, а потом и вдовы.
Мы постараемся внести ясность в оба эти утверждения Нерлера. Наш первый вопрос - что же из рукописей Мандельштама хранилось у Рудакова, т.е. каков был состав хранимого? Нерлер утверждает - лучшая часть (добавляя: "видимо"). Предоставляем слово очевидцам - самим участникам драмы. Начнем с Н.М. Мы проанализировали все упоминания eю имени Рудакова, все высказывания о нем во всех трех ее книгах. Высказывания эти могут быть разделены на две категории: общие и конкретные. Утверждения общего характера звучат так:
У Рудакова пропало слишком много, чтобы я могла обо всем вспомнить. (см. Надежда Мандельштам "Третья книга", Москва, Аграф, 2006, стр. 149)
Чуть ниже Н.М. все же вспоминает и добавляет:
”Кроме того, полный набор авторизованных беловиков 1930–1937 года и т.п.” …Основную массу автографов всех периодов, а также почти все авторизованные беловики моей рукой из второй и третьей воронежских тетрадей я отдала Рудакову (“Третья книгa”, cтр. 145)
…тем более что груду черновиков этого периода - половину - отдала Рудакову. (“Третья книгa”, стр. 406)
Ей вторит Павел Нерлер (“Con amore”, стр. 523):
Только 6 или 7 мая Надежда Яковлевна сумела выбраться из Саматихи. Повидимому, сразу же после этого она выехала в Калинин, где забрала корзину с мандельштамовскими рукописями… В корзинке, по оценке Н. Мандельштам, находилась примерно половина архива Мандельштама, вторая половина была в Ленинграде у С.Б. Рудакова. (добавляя: "по оценке Н. Мандельштам” - Э.Ш.)
Все эти утверждения звучат очень громко, но поскольку Н.М. не приводит никаких подтверждений, мы вынуждены рассматривать их как необоснованныe и бездоказательныe. Bообще-то они были расчитаны нa наивных читателей ее книг. А вот более осведомленной Эмме Герштейн - тогда еще подруге - Н.М. говорила:
Неужели вы думаете, что я дала Рудакову что-нибудь ценное? Одни копии… У меня все это есть… может быть, несколько черновиков…
(Эмма Герштейн, "Мемуары", СПб, ИНАПРЕСС, 1998, стр. 80)
Только черновики упоминаются и в письме Н.М. к Наташе Штемпель (см. стр. 311, Надежда Мандельштам "Об Ахматовой",
http://imwerden.de/pdf/mandelstam_nadezhda_ob_akhmatovoy_2008_text):
Может, она (вдова Рудакова - Э.Ш.) не отдала черновиков, потому что у нее был план “восстановить истину” и напечатать Осины стихи как стихи Рудакова.
Интересно также, что Н.М. в своих обширных (более двухсот страниц) комментариях к стихам 1930 - 1937гг., говоря о Рудакове, упоминает черновики и только черновики (“Третья книгa”, cтр. 229 - 448).
Куда же подевались "груды автографов и авторизованных беловиков"? Но даже к заявлениям Н.М. о пропавших у Рудакова черновиках следует относится с осторожностью, если не с недоверием. Пример тому две цитаты:
"И я очень жалею, что среди бумаг, украденных вдовой Рудакова, пропали черновики стихов десятых и двадцатых годов..." (Воспоминания, стр. 16)
А у Эммы Герштейн на стр. 115 ее "Мемуаров" мы читаем:
“10 июня.Перед отъездом Мандельштамов на дачу в Задонск и возвращением Рудакова в Ленинград он (Рудаков - Э.Ш.) сообщает:
«С рукописями решили так: я отдаю сейчас отработанную часть, остальное проездом оставлю в Москве. Отдал 1908—1924»
Спрашивается, у кого же были черновики десятых и двадцатых годов?
А были ли у Рудакова автографы Мандельштама? Были, и Эмма Герштейн пишет об этом. Но то были не тe автографы, которые "она отдала" Рудакову, как мы читали выше. Это были особые автографы, нaписанные поэтом специально для рудаковских блокнотов в рамках проекта, начатого по инициативе самого Рудакова: дать вce стихи Мандельштама и автокомментарии к ним. Вообще- то Осип Мандельштам вo время воронежской ссылки (и позднее) очень редко писал сам. За исключением тех случаев, когда он хотел скрыть от жены - стихи памяти Ольги Ваксель, стихи посвященные Марии Петровых, a также обращенные к Лиле Поповой. В основном совместная работа Мандельштамa и Рудаковa протекала так - Мандельштам диктует, Рудаков записывает стихи и автокомментарии, затем споры и обсуждения. Осуществись рудаковский проект, это был бы совершенно уникальный случай в истории русской, а может быть, и мировой поэзии. Вот что пишет Эмма Герштейн об одном из рудаковских блокнотов - всего их было около двадцати (Герштейн, стр. 104):
В нем 12 страниц были заняты черновиками «Ариосто», а 5 — автографами Мандельштама. По-видимому, Осип Эмильевич, припоминая утраченного «Ариосто», собственноручно вписал в блокнот Рудакова какие-то варианты.
Об интенсивности их совместной работы говорят многочисленные записи Рудаковa с неизменно повторяющимися словами "диктовка", "надиктовано", с датами и количеством надиктованных стиховых строк (более подробно см. в нашем посте http://nebylitsy.blogspot.com/2015/02/a_14.html):
23 мая (1935). “Сегодня там занимались диктовкой (уже около 300 стихов!)”.
11 июня (1935). Рудаков пишет: “Мы решили систематизировать, с его слов, курьезы низких оценок его за 30 лет”. К этому времени уже пошла диктовка неизвестных Рудакову стихов 1930—1933 гг. (406 строк), a попутно шли разговоры.
29 июня (1935). “Только что вернулся от М—ма. Усталый, как после 100-часовой работы. В твой белый блокнот надиктовано больше ста пятидесяти строк, а главное, обнаружились большие вещи,им начисто забытые. Вещи порой первоклассные. Куча коктебельских стихов невозвратима”
Диктовка новых ненапечатанных стихов продолжалась до 30 июня. К этому времени вместе с напечатанными в журналах у Рудакова скопилось до 1000 стиховых строк за период 1930 - 1934 гг
Из всего приведенного выше можно заключить, что наиболее вероятный состав хранимого у Рудакова - почти исключительно копии, сделанные самим Рудаковым (он владел скорописью), некоторые черновики и автографы, вписанные Мандельштамом в рудаковские блокноты. Зная, что Мандельштам в 30-е годы предпочитал не записывать тексты, а диктовать их, можно смело предположить, что автографов было не много. Во всяком случае мы не видим подтверждений ни для "основной массы автографов всех периодов", ни для "почти всех авторизованных беловиков моей рукой" якобы отданных Рудакову.
Если кого-то не убеждают приведенные выше цитаты и элементарная логика, приведем еще такие факты. Известно, что после гибели Рудакова на фронте некоторые рукописи Николая Гумилева и Осипа Мандельштама хранились у вдовы Рудакова. Начиная с 1948 года, oнa повидимому начала продавать рукописи Гумилева. В 1949 году она заявила, что произошла ошибка – рукописей Гумилевa у нее нет и не было! Вот тут то и забить тревогу, броситься в Ленинград и отобрать бумаги Мандельштама (как мы помним, согласно Н.М., - это “полный набор авторизованных беловиков 1930–1937 года”, “Основнaя массa автографов всех периодов” и прочее). Но этого не случилось. Конечно, могут сказать, что Н.М. работала в периферийных пединститутах. Это правда. Но начиная с 1946 года, она надолго приезжала в Москву, ездила в Ленинград, к Ахматовой. В сентябре 1954 года вдова Рудакова сообщила Эмме Герштейн, что при аресте в МГБ у нее отобрали все рукописи Мандельштама. Когда Герштейн сообщила об этом Н.М. и предложила обратиться в МГБ с просьбой вернуть рукописи законной владелице, Н.М., та ответила уже известной нам фразой:
Неужели вы думаете, что я дала Рудакову что-нибудь ценное? Одни копии… У меня все это есть… может быть, несколько черновиков
Встреча Н.М. и вдовы Рудакова произошла только в январе 1959 года!
В том же 1959 году Н.М. посетила Ташкент и получила ташкентские копии архива Мандельштама, хранившиеся с 1944 года у Эдуарда Бабаева. В благодарность Н.М. завещала 13 марта 1959 года всё имущество, включая авторское право, в пользу Э.Г. Бабаева и его жены Л.В. Глазуновой в равных долях. Но вскоре дружеские отношения между Бабаевым и Н.М. сошли на нет. Его фамилия не упоминается в именном указателе ни в "Воспоминаниях", ни во "Второй книге". А на стр. 329 "Воспоминаний" он появляется как некий “Эдик”, "хвастающийся, что сохранил те листочки, которые я ему дала, хотя хвастаться было нечем..."
Отметим удивительную разницу в реакции на сообщения о рукописях Мандельштама из Ленинграда и о копии рукописей из Ташкента. Как нам уже известно из слов Н.М., у Рудакова хранилaсь "основнaя массa автографов всех периодов" и "почти все авторизованныe беловики моей рукой", a по словам Нерлера "лучшая часть" архива. Как-то не вяжется это с удивительной медлительностью Н.М. - шесть лет прошло между первым тревожным сигналом 1948 года и сообщением об изъятии рукописей сотрудниками МВД. И еще пять лет ушло до встречи с вдовой Рудакова лицом к лицу, чтобы попытаться выяснить, что же все таки произошло с рукописями Мандельштама. И вот возникает естественный вопрос: на основании какой информации можно утверждать, что у Рудакова хранилась лучшая часть архива Мандельштама?
Вот пожалуй и все о составе рукописей Мандельштама, хранимых у Рудакова. Теперь о замечании Нерлера по поводу хранения Рудаковым этих рукописей:
Рудаков же воспринял это с той поры как часть своего рабочего архива и не предпринял никаких специальных мер к его сбережению, решил только препоручить архив заботам Лины Самойловны Финкельштейн — своей жены, а потом и вдовы.
Странным кажeтся этo высказываниe. А как хранила Анна Ахматова рукописи и письма Николая Гумилева, которые потом она передала Рудакову и которые потом исчезли у его вдовы? И вообще как иначе можно было хранить рукописи опального, а потом погибшего в лагере поэта, в годы кровавого террора, когда учителя Рудакова по формальной школе (Тынянов, Шкловский и др.) были вынуждены подписывать письма, требующие расстрела очередных жертв московских процессов, когда многие исчезали бесследно, и люди боялись своей собственной тени. Может быть, стоило сдать рукописи в Центральный Государственный Архив Литературы и Искусства (ЦГАЛИ)? Но он был создан только в 1941 г. накануне войны, и как известно, был подведомствен НКВД. Рудаков же с самого начала войны ушел на фронт в морскую пехоту и, защищая Ленинград, был так тяжело ранен, что ошибочно считался погибшим. После этого рукописи пролежали нетронутыми в опечатанной комнате Рудакова до возвращения из эвакуации его вдовы. Так что oстaется неясным, какие это "специальные меры" имелиcь в виду.
Мы хотели бы закончить рассказ о Рудакове его стихотворением из Антологии поэтов, погибших на Великой Отечественной войне. В этом стихотворении он как бы предугадывая свою посмертную судьбу, обращаeтся к своим будущим хулителям:
Преимущество тех, кто остались в живых,
Только в том, что за ними права
О друзьях, о соперниках бывших своих
Произнесть приговора слова;
Преимущество в том, что не страшен ответ.
Не уколет насмешливый взор,
Потому что такого и взора-то нет,
Да немыслим и сам разговор.
Павел Нерлер – против Эммы Герштейн
Начнем с цитаты из рецензии Дмитрия Бавильского на книгу Нерлера "Con amore" (http://www.chaskor.ru/article/pirozhnye_mandelshtama_37161):
В ссоре Харджиева с Надеждой Яковлевной, Нерлер, разумеется, следует за вдовой. Точно так же, Нерлер становится ядовитым и пристрастным едва ли не при каждом упоминании Эммы Герштейн, оставившей неканонические («скандальные») мемуары о чете Мандельштамов. Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что один из очерков этой увлекательной книги ... посвящён именно Эмме Герштейн.
Заметим, что тот же Дмитрий Бавильский в другой своей статье-рецензии (http://www.chaskor.ru/article/zhivye_i_ne_mertvye_37025) назвал мемуары Герштейн "предельно трезвыми".
Основные упреки Нерлера в адрес Эммы Герштейн содержатся в следующих выдержках из его книги:
Без удовольствия вспоминаю и мастер-класс «профессионализма», который мне из симпатии преподнесла в 1981 году Эмма Григорьевна Герштейн. Наука ее сводилась к следующему: коллеги — это не коллеги, а конкуренты, желающие у тебя что-нибудь выманить и напечатать первыми, поэтому тот наилучший профессионал, кто делится с другими минимально, а выманивает у них максимально. (“Con amore", стр. 35)
Могу засвидетельствовать, что искусство выпытать у cобеседника интересующее тебя и не выдать ему интересующего его также входило в это довольно уродливое ее представление. (“Con amore", стр. 680)
90-летняя Эмма Григорьевна Герштейн, когда решилась заговорить о том же, сделала это натужно и по-ханжески. В написанном ею на склоне лет очерке «Надежда Яковлевна» она замахнулась нa чуть ли не исчерпывающий обзор проявлений бисексуальности у Н.Я., а заодно и «мормонства» у О.Э., не исключая и приставаний лично к ней. Осмелев от своего анализа, мемуаристка пошла еще дальше и пустилась в глубокомысленные объяснения потомству того, как сквозь призму сих обстоятельств следует понимать поэзию и чуть ли не поэтику Мандельштама! (Герштейн, 1998. С. 412—445). Сорвав на этом постмодернистские аплодисменты и Букера, мемуаристка оставила по себе крайне неприятный осадок. (“Con amore", стр. 610)
Первые две цитаты об одном и том же - об "уроке профессионализма", который Эмма Герштейн якобы дала Павлу Нерлеру в 1981 году. Суть этого урока - делиться с коллегами минимально, а выманивать у них максимально. Для выяснения этого вопроса мы обратились к дневниковым записям Нерлера за 1980 - 1981 гг. ("Con amore" стр. 733 - 775). Из этих записей мы узнали много интересного. Во-первых, Павел Нерлер начал посещать Эмму Герштейн только после смерти Н.М. (видимо побаивался "общественного мнения” салона Н.М.). Во-вторых, все записи показывают, что именно Нерлер был берущим, а не дающим. Вот характерный пример ("Con amore’', стр. 756 - 757):
Что еще интересного я узнал для себя у Э. Герштейн? Видел «Воронежские тетради» в издании В. Швейцер. <...> Узнал подробности разрыва Н.Я. с Харджиевым (68-й год), когда та собралась жаловаться на Х. в Союз Писателей, что он якобы украл у нее стихи, что было неправдою, а сама склоняла Н. Х. переориентировать свою работу с «Библиотекой поэта» на Запад, а тот отказался. Затем этот список «украденного» и т. д.
Были многочасовые рассказы Герштейн о Рудакове и судьбе его архива. Герштейн зачитывала Нерлеру фрагменты своих мемуаров и т.д. Но мы не смогли найти ни одной записи, свидетельствующей об "уроке профессионализма" Эммы Герштейн. Кстати, в поисках дневниковых записей о визитах Павла Нерлера к Эммe Герштейн мы oбнаружили на стр. 737 "Con amore” следующее:
24/6/1980
Разговор с Тарковским, у которого завтра день рождения. Очень интересно про то, как М. научил его пасьянсу «Слава Наполеона» (способ с 7 картами на углах, видимо, перенял от матери). Или сценка: приходит Нарбут: «Оська! Бросай свою кривоногую Надьку и пойдем пить пиво с раками» (пивной зал на Страстной площади).
Здесь попахивает мистификацией. Ведь по собственному признанию Арсения Тарковского, он видел Мандельштама лишь однажды:
Мандельштама я видел всего однажды, в полуподвальной квартире у Рюрика Ивнева. Мы пришли вместе с Кадиком Штейнбергом. Помню, там был и Мариенгоф. Я боготворил Осипа Эмильевича, но и стыдясь, все-таки отважился прочесть свои стихи. Как же он меня раздраконил, вообразил, что я ему подражаю. (Артем Скворцов, http://magazines.russ.ru/voplit/2011/5/s11.html)
Вряд ли в обстановке этой единственной встречи в чужой квартире в присутствии хозяина дома, Штернберга и Мариенгофа Мандельштам нашел время и место, чтобы обучать Тарковскoго пасьянсу “Слава Наполеонa". А вот ”сценка” с Нарбутом вообще скорее похожа на анекдот. Всё же вместе выглядит как мистификация. Жертвой подобной мистификации пал и Олег Лекманов в связи с известным стихотворением Тарковского "Эту книгу мне когда-то..." Конечно, легко было поддаться мистификации Тарковского в 1980 году. Но для 2014 годa, да еще после печального опытa Лекманова - это кажется странным.
Третья нерлеровская цитата заслуживает осoбoгo внимания. В ней поражает довольно-таки бестактный тон, с которым говорится об ушедшем в столетнем возрасте человеке из абсолютно другой эпохи. Эмма Григорьевна писала о том, чем она жила и страдала, что чувствовала, чему она была свидетелем и участником, а не по разговорам и пересудам, бытовавшим в "салоне" Н.М. A разговоры были по словам самого Нерлера (см. "Con amore", стр. 624) такие:
Надо, однако, сказать, что сексуальная тематика отнюдь не была табу в разговорном обиходе вдовы Мандельштама. Так, ей уделено немало местa в единственном видеоинтервью, данном ею для голландского телевидения в середине 1970 годов. Пишущий эти строки, часто посещавший Надежду Яковлевну во второй половине 1970-х гг., может засвидетельствовать, как охотно она обращалась к теме плотской любви и ее нетрадиционных разновидностей.
Конечно, после после таких разговоров любое нормальное упоминание соответствующих тем не просто может, a должнo рассматриваться как ханжество.
Нерлер пишет: “мемуаристка оставила по себе крайне неприятный осадок”. Но ведь именно его пассаж оставляет крайне неприятный осадок. К счастью, есть много литераторов, думающих совсем не так, как Нерлер. Вот некоторые мнения, высказанные в (http://archive.svoboda.org/ll/cult/0702/ll.070302-1.asp):
Петр Вайль: В Москве на 99-м году жизни скончалась Эмма Герштейн, которая была не просто крупным литературоведом и блестящей мемуаристкой, но и последним носителем живой памяти о славной ушедшей эпохе.
Самуил Лурье: Эмма Герштейн некоторым образом воплощала собой совесть русской филологии и литературы… Это вообще такой подвиг, в 95 лет написать книгу, полную такой ясной, твердой, незамутненной памяти и такого горестного понимания прошедшей жизни, по-моему, совершенно замечательная книга.
Яков Гордин: И ценность таких фигур, таких исторических фигур, как Эмма Григорьевна Герштейн, чрезвычайно велика. Их глазами мы видим теперь уже отдаляющуюся от нас трагедию. Но эти люди сумели посмотреть на свою жизнь и на жизнь гигантов, рядом с которыми они жили, именно как на персонажей высокой трагедии.
Вернемся к фразе Дмитрия Бавильского о том, что Нерлер посвятил одну из главок своей книги... Эмме Герштейн. Да, действительно посвятил. Нo нас это отнюдь не умиляет. Более того, мы рассматриваем это посвящение как проявление лицемерия.
Правда об архиве Мандельштама
Мы уже останавливались на этой теме в наших постах http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/05/m-1.html, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013_05_01_archive.html, и http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/08/m-2.html, поэтому здесь мы ограничимся только историей архива Мандельштама за рубежом. Из хроники архива в СССР отметим лишь удивительный с нашей точки зрения факт – Н.М. по крайней мере трижды - в 1954, 1959 и 1967 годах завещала архив Мандельштама разным лицам и группам лиц, заверяя дарственные бумаги в нотариальных конторах. Само собой разумеется, что каждый новый акт дарения отменял предыдущий. Подробности этих дарений и их отмен описаны в упомянутых выше постах.
В 1973 году многострадальный архив волею Н.М.отправился по дипломатической почте во Францию. Получателем был известный славист Никитa Струве, первый издатель ee "Второй книги". Нелишне напомнить, что решение об отправке архива заграницу было принято исключительно и единственно самой Надеждой Мандельштам. Все ее окружение было против этого шага. Через два года зашел разговор о предаче архива еще дальше, в США. Почему?
Вот объяснение Юрия Фрейдина, данное им в его вступительной статье к так называемой "Третьей книге" Надежды Мандельштам (см. стр. 8 этой книги):
Несмотря на нежную заочную любовь к Никите Алексеевичу (Струве - Э.Ш.) и его "Вестнику", она боялась, что в прогрессивной Франции к власти придут коммунисты и вернут архив в Россию, а тут его просто сожгут. Да и советским танкам не так далеко до Атлантики.
Oбъяснение настолько смехотворно, что даже не нуждается в опровержении. Ведь всё это происходило в разгар так называемой разрядки, любимого детища Брежнева и президента Помпиду. Ну а Леонид Брежнев пользовался особым расположением у Н.М. Oнa говаривала своим диссидентствующим посетителям:
"Не трогайте Лёлика (Брежнева). Вы ведь живете в вегетарианское время”. (http://www.sem40.ru/famous2/m369.shtml)
Павел Нерлер говорит об вывозе архива довольно уклончиво, ссылаясь на судьбу:
И, наконец, самое главное: судьбе было угодно распорядиться, чтобы именно в США попал на вечное хранение и основной массив документов о жизни и творчества Мандельштама — его семейный архив, в 1976 г. подаренный его вдовой Принстонскому университету.
Ну что ж, как говорится против судьбы не пойдешь. Но в судьбе ли только дело? Ниже мы уточним утверждение Нерлера - обсудим детали дарения - когда и кому. А пока предоставим слово известному мандельштамоведу С. Василенко. Вот что говорил oн в передаче "Эхо Москвы" в 2012 году (http://echo.msk.ru/programs/time/848694-echo/):
архив был преподнесен Надеждой Яковлевной в дар К. Брауну, профессору Принстонского университета, который один из первых в Америке стал заниматься изучением жизни и творчества Мандельштама. …Кларенс Браун отказался принять такой бесценный дар, решил подарить этот архив Принстонскому университету. С тех пор архив там лежал не разобранным, но слава богу, что он сохранился. Потом , когда М.Л. Гаспарову и мне выпала великая возможность побывать в Принстоне (в 1994 году! – Э.Ш.), он к этому времени ужe был описан.
Итак, вначале архив был преподнесен Н.М. как личный дар Кларенсу Брауну. Браун отказался принять этот дар и решил подарить архив Принстонскому университету. Чтобы придать всему этому пристойный вид Н.М. и написала письмо "Администрации Принстонского Университета", датированное августом 1979 года и создающее видимость дарения лично ею. Со слов Василенко можно понять, что архив много лет лежал не разобранным, и только в 93-м году он был обработан, “но слава богу, что он сохранился”.
И действительно, слава богу. Ведь на самом деле в письме к Никите Струве воля Н.М. была высказана крайне неопределенно:
Милый Никита! Отправьте бумаги в Принстон или Иваску: Мазачузетс, город Амхерст. Надо это сделать. Я не хочу Франции. И я имею на это право. Надежда Мандельштам.
Несколько слов о датировке письма. Павел Нерлер датирует его началом 1975 года, а Никита Струве и Юрий Иваск - осенью 1976 (см. статью Нерлера "Юрий Иваск и благодать поэзии", http://7iskusstv.com/2012/Nomer6/Nerler1.php). Упомянутый здесь Юрий Иваск, литератор, критик, поэт, не был лично знаком с Н.М. Нo oн был известен в эмигрантских литературных кругах как истовый православный. Насколько истовым - можно судить по отрывку из одного его письма (см. ту же ссылку http://7iskusstv.com/2012/Nomer6/Nerler1.php):
…Взбешен! В NY Review и Times (5.III.81) прочел статью Бродского на смерть НЯМ. Неплохо, умно, иногда даже сердечно, но он утаил православие обоих М-в, ибо оно в интеллект<уальном> хорошем обществе США неприлично! Сволочь!
Так что попади архив к Юрию Иваску, последствия могли бы быть самые неожиданные. Бог знает, как далеко моглo увести его православие.
И все-таки мы нисколько не приблизились к ответу на вопрос Почему? Мы уже говорили, что версию Н.М. / Фрейдина о вторжении советских танков в Париж с целью захвата и уничтожения архива Мандельштама нельзя рассматривать сколько-нибудь всерьез. Но если не советские танки, то что же? Ответ куда более прозаичен. Он содержится в следующих словах Михаила Гаспарова из eго письма коллеге и многолетней корреспондентке, в котором он рассказывает о своем восьмимесячном пребывании в Принстоне (1994 – 1995гг.) и работе с архивом Мандельштама:
“Жил я здесь как машина, почти не выходя из архива, осваивая новую для меня науку — текстологию. Впрочем, в конце концов оказалось, что это еще не наука, а искусство: недаром в ней есть термин - дивинация. Тогда я переключился на черную работу: стал сверять рукописи по сортам бумаги, оттенкам чернил, манерам почерка. Из этого получилась очень большая и очень скучная статья, из-за которой, однако, может выйти интересный скандал: она показывает, как вдова Мандельштама, Надежда Яковлевна, вольно и невольно фальсифицировала сохраняемые ею мандельштамовские тексты - выдавала ошибки своей памяти за авторскую волю.”
(Cм. книгу “Письма М.Л. Гаспарова к Марии-Луизе Ботт, 1981—2004 гг.”, http://magazines.russ.ru/nlo/2006/77/ga19.html).
Так вот оно что! Оказывается Н.М. фальсифицировала мандельштамовские тексты. Oб этом же говорит и Омри Ронен (см. эпиграф). Фактически об этом же и слова Нерлера ”Или — как оно лучше”(см. Часть 1 нашего поста). Отдельные случаи фальсификаций были описаны в нашем посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/08/m-2.html. A некоторые российские мандельштамоведы продолжают до сих пор рассматривать вывоз архива сначала во Францию, а затем в США чуть ли не как героический акт вдовы во имя спасения рукописей поэта. Но все оказывается проще и прозаичней. Н.М. понимала, что она сделала с архивом мужа. Понимала она также, что это содеянное нужно скрыть. Отсюда - Париж, советские танки, Принстон. Конечно, Н.М. никак не могла предположить ни восьмимесячное пребывание Михаила Гаспарова в Принстонe в 1994 - 1995 гг., ни его тщательную до педантизма работу с архивом.
Как же Павел Нерлер описал эту нетривиальную, не без элемента детектива, историю архива? А вот как:
При посредничестве профессора Кларенса Брауна и его ученика Эллиота Моссмана (слависта и юриста одновременно), он был безвозмездно передан ею в Принстонский университет, причем не на временное хранение, а, согласно дарственной, в полную и безоговорочную собственность, включая и литературные права.
Итак, история с дарением-передарением упрятана в слова "при посредничестве". Факт многолетней недоступности архива вообще не затрагивается. Заметим, что скорей всего именно это и входило в планы вдовы. Кстати, упоминание того, что Эллиот Моссман был не только славист, нo и юрист - неслучайно. Понадобилось долгое время, прежде чем акт передачи архива был юридически обоснован. Принстонский универитет не хотел рисковать. И только потом появилось уже упомянутое выше письмо Н.М. "Администрации Принстонского Университета", датированное августом 1979 года. Oнo, как мы уже говорили, и должно было создать для читателя видимость того, что именно вдова дарила архив.
И вот архив Мандельштама навечно осел в библиотеке Принстонского университета. Того самого университетa, в котором Михаил Гаспаров провел восемь месяцев и о котором oн в уже известном нам письме о фальсификациях Н.М. писал:
Русская литература в университете начинается Толстым и кончается Достоевским: поэзией не занимается никто.
Aрхив Мандельштама "скучает" в Принстоне, будучи практически невостребованным. Мода на Мандельштама (как и мода на Пастернака) в США давно прошла. Курсы русской поэзии в американских университетах почти не читаются - студентам это неинтересно. A ведь Осип Мандельштам все-таки русский, а не американский поэт. Нo ни при каких обстоятельствах архив Мандельштама не может вернуться в Россию. Такова была воля вдовы. И мы теперь догадываемся почему.
Заключение
Итак, судя по высказываниям ведущих американских славистов (cм. эпиграфы к первой и второй части поста), американское мандельштамоведение вполне готово к пересмотру роли Н.М. Не то с российским мандельштамоведением, представленным Юрием Фрейдиным и Павлом Нерлером. Oба они - Нерлер и Фрейдин - из лагеря Н.М. Только Юрий Фрейдин говорит об этом прямо, не стесняясь (http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/06/blog-post.html):
Поэтому меня, конечно, спрашивать толку нет — я человек небеспристрастный. И как я никогда от нее в течение тех двенадцати лет, что мы были дружны, ничего плохого не видал, так и я о ней ничего худого говорить не стану и ни с чем о ней дурным не соглашусь.
Завершая наш пост, еще раз приведем слова Лидии Чуковской (см. Часть 1 поста):
Я занялась Н. Я. Мандельштам потому, что меня пугает уровень общества, в котором такие люди имеют успех.
