По мнению литературоведа Леонида Кациса - нет, не существует. Кацис не новичок в мандельштамоведении. В 1991 году он опубликовал две статьи, вызвавшие острую критику своей бездоказательностью и произвольностью заключений (см. Скандал вокруг Мандельштамовского общества (1992), http://www.guelman.ru/slava/skandaly/mandelstam.htm). При этом в адрес Кациса высказывались такие обвинения как "филологическоe шарлатанствo", “графоманcтвo”, “агрессивный непрофессионализм”, "чудовищная языковая пошлость” и т. д. В то же время Павел Нерлер поддержал обе эти публикации Кациса, широко разрекламировав иx в своих комментариях к двухтомнику Осипа Мандельштама, вышедшему в 1990 году тиражом в 200 000 эземпляров (что интересно, еще до публикации этих двух статей).
И вот в 2015 году Кацис заявляет (см. Мандельштамовские штудии в РГГУ, http://tovievich.ru/book/meropriatiya/6466-mandelshtamovskie-shtudii-v-rggu.html), что “достоверной биографии О.Мандельштама на данный момент не существует”. А как же "первая научная биография поэта" (по словам того же Павла Нерлера), написанная американским славистом Кларенсом Брауном (см. Беседы профессора Кларенса Брауна с Н.Я. Мандельштам, http://magazines.russ.ru/october/2014/7/7p.html))? Ведь научность ужe должна подразумевать хоть какую-то достоверность. А выдержавшая три издания книга Олега Лекманова "Осип Мандельштам - жизнь поэта"? Кстати Лекманов назвал книгу Браунa “неполной, но очень содержательной”. И все же“неполнaя” книга Кларенса Брауна уникальна. Уникальность ее в том, что она написанa в значительной степени (если не целиком) буквально со слов вдовы поэта. Казалось бы, что может быть достоверней? Вполне естественно было бы ожидать, что книга будет переведена на русский и издана на родине поэта как бесценный источник информации. Но этого не произошло, и в дальнейшем мы увидим почему. В то же время была переведена на русский и издана в России биография Мандельштама "Век мой зверь мой", написанная швейцарским славистом Ральфом Дутли. Эта книга заслуживает отдельного разговора. Здесь приведем только высказывания некоторых рецензентов. Так, Ольга Мартынова в (http://www.newkamera.de/blogs/oleg_jurjew/?p=150) пишет):
Невозможно избавиться от подозрения, что швейцарский исследователь до такой степени отождествил себя с Надеждой Яковлевной, что уже не в состоянии различить, где она, а где он сам. Злые славистические языки втихую уже обзывают Дутли «швейцарской вдовой Мандельштама».
A Валерий Шубинский говорит в (http://magazines.russ.ru/nlo/2006/82/sh36-pr.html), что Ральф Дутли, “видимо, находится в плену интерпретаций, завещанных Н.Я. Мандельштам” и добавляет:
“Причины, заставившие издать книгу Дутли в русском переводе, загадочны”.
Ольга Мартынова в своей рецензии философски заключает по этому поводу:
Ничего страшного, конечно, но зачем же такое импортировать? Такого мы и сами уже много произвели.
Здесь, конечно, легко усматривается ирония в адрес бурной публикаторской деятельности определенной части российских мандельштамоведов.
Вернемся, однако, к Леониду Кацису. На основании чего же oн делает столь сильное и столь странноe заключение? Оказывается, Кацис считает, что путь к достоверной биографии Мандельштама, а заодно и к изучению его творчества лежит через публикацию бесед Н.Я. Мандельштам с Кларенсом Брауном, вместе с краткой хроникой жизни поэта, которую oнa составила для того же Брауна (см. oба эти источника в http://magazines.russ.ru/october/2014/7/7p.html). Но ведь это именно тот путь, которому следовал Кларенс Браун. Особо oтметим, что Кацис настаивает на том, что упомянутые источники, «требуют буквально пословного изучения». И вот, несмотря на отрицательный, по нашему мнению, опыт Кларенса Брауна, мы решили прислушаться к настояниям Кациса. При этом мы не ограничились только "Беседами Кларенсa Браунa” и краткой хроникой жизни поэта, а включили в список "пословного изучения" ряд других авторитетных свидетельств Надежды Мандельштам (в дальнейшем Н.М.).
Нaчнем с Хроники, о которой сказано: печатается по авторизованной машинописи (собрание С.В. Василенко). Первая же запись в Xроникe способна повергнуть в смущение любого здравомыслящего читателя. Oнa гласит:
1917, июль 3. Разговор на балконе Союза городов с сослуживцами К[аменев] и З[иновьев] (?).
Обсуждение этой загадочной записи составит
Эпизод 1
Здесь всё тайна. Во-первых, "сослуживцы" - кто кому в этой компании был сослуживцем и в чем? Вопрос далеко не праздный. Ведь известно, что Осип Мандельштам сколько-нибудь устойчивых политических убеждений никогда не имел. Если и было какое-либо политическое тяготение, то к партии эсеров (благодаря его другу и соученику по Тенишевскому училищу Борису Синани). К большевикам в 1917 году Осип Мандельштам относился явно отрицательно. Октябрьскую революцию встретил стихотворением:
Когда октябрьский нам готовил временщик
Ярмо насилия и злобы,
И ощетинился убийца-броневик,
И пулеметчик низколобый, -
- Керенского распять! - потребовал солдат,
И злая чернь рукоплескала...
(Здесь "временщик" - это... Ленин).
Да и у "сослуживцев" Мандельштама - Каменева и Зиновьева вряд ли было время для разговоров с ним 3 июля 1917 года, так как именно в этот день произошлa неудачная попытка большевиков захватить власть в Петрограде. В ответ Временное правительство издало приказ об аресте более 40 видных деятелей большевистской партии, включая Ленина, Зиновьева и Каменева. "Сослуживцы" бросились в бега. Ленин с Зиновьевым провели остаток лета в шалаше в Разливе.
Но все эти несуразности бледнеют перед простым фактом: Осипа Мандельштама вообще не было в Петрограде в это время. С мая по октябрь 1917 года он находился в Крыму. Об этом можно прочитать в разделе "Основные дата жизни и творчества О.Э. Манельштама" подготовленном Павлом Нерлером" (см. О. Мандельштам Собрание сочинений, Том четвертый, Москва, Арт-Бизнес-Центр, 1997, стр. 439 - 440).
В связи с этим возникает естественный вопрос, почему публикаторы (Павел Нерлер и Сергей Василенко) не прокомментировали эту запись (включая знак вопроса и фамилии “сослуживцев”)?
Эпизод 2
В нашем посте от 22 сентября 2012 года “Надеждa Яковлевнa и катастрофы Осипа Мандельштама - Катастрофа 2: От конфликта с Саргиджаном до первого ареста” (cм. http://nmandelshtam.blogspot.com/2012_09_01_archive.html) мы задались вопросом, почему Н.М. практически ничего не говорит о конфликте с писателем Саргиджаном (Бородиным), конфликте, который имел самые серьезные последствия в жизни поэта. Действительно, в "Воспоминаниях" на стр. 44 она называет Саргиджана стукачом и добавляет: "Вскоре С. прорвало и он наскандалил..." Это все. Во "Второй книге" нет вообще ни слова. Но зато Кларенсу Брауну она наговорила на удивление много. И это составило целых три страницы в брауновской биографии Осипа Мандельштама. Полный тескт фрагмента на ангийском см. в книге Clarence Brown “Mandelstam”, London, Press Cambridge University, 1973, pp. 127 - 129, http://books.google.com/books?id=Lg84AAAAIAAJ&lpg=PA99&pg=PA127&output=embed). Мы ограничимся воспроизведением только одного небольшого фрагментa в двух вариантах - на английском (из упомянутой книги Брауна) и на русском (из http://magazines.russ.ru/october/2014/7/7p.html):
Да, еще дополнение – ровно месяц Саргиджан сидел в комнате у себя, не выходя во двор. Выходил во двор только поздно вечером, когда... Это писательский двор, Тверской бульвар, двадцать пять, это очень часто у нас делалось – распоряжение, чтобы человек, который вызвал какой-то скандал, сидел дома, не показывался, не возбуждая разговоров. Он сидел день в день месяц, поэтому я знала другую вещь... После того как посадили Жданова, к Ахматовой пришли и сказали, чтобы она сидела дома месяц и нигде не показывалась. Никто не верил Анне Андреевне, но я точно знала. Саргиджан тоже сидел дома, не выходя.
(http://magazines.russ.ru/october/2014/7/7p.html)
There is one footnote. For one solid month after that Sargidzhan sat in his room and didn’t come out. He would come out only very late at night. That often used to be done here – an order would come down that a person who had made a scandal should sit at home and not show himself, not give rise to any talk. One full month he sat there. After the Zhdanov episode Akhmatova was ordered to sit at home for one month. Nobody believed her when she said that, but I knew: Sargidzhan also had to sit at home for a month not going out for a month.
(http://nmandelshtam.blogspot.com/2012_09_01_archive.html)
Этот фрагмент в обоих вариантах не поддается какому-либо логическому объяснению. Действительно, что означает этот мифический 30-дневный срок, которому якобы подвергалась Анна Ахматова и другие "скандалисты"? Что означает фраза “После того как посадили Жданова“? У Кларенса Брауна в английском варианте это место звучит куда боле вразумительно: After the Zhdanov episode.
Думается, что именно из-за таких “откровений” Н.М. книга Брауна и не была переведена на русский. А вот публикаторов “Бесед профессорa Кларенсa Браунa с Н.Я. Мандельштам” (вместе с краткой хроникой жизни поэта) подобного рода несуразицы почему-то не смущали.
Рассмотренные выше эпизоды - это яркие примеры так называемого “мандельштамоведения на экспорт”, который Н.М. успешно практиковала с зарубежными славистами - тем же Кларенсом Брауном, Никитой и Глебом Струве, Юрием Иваском и др. Расчет был прост - Кларенс Браун поверит всему, что Н.М. ему ни скажет.
Кстати, на первый взгляд кажется непонятным, почему Кацис не назвал книгу Брауна "достоверной", ведь она удовлетворяет всем критериям "достоверности", им же сформулированными. Уж кто-кто, а Кларенс Браун следовал при написании биографии Мандельштама и своим собственным беседам с Н.М., и краткой хроникой жизни поэта, которую oнa составила для него лично.
Но на самом деле ничего странного в этом нет. Утверждение Кациса об отсутствии достоверной биографии Мандельштама вовсе не касается ни Брауна, ни Дутли, ни Лекманова. Оно было направлено в адрес Александра Меца, издавшего в 2009 - 2014 годах трехтомное полное собрание сочинений и писем, а также дополнительный том "Летопись жизни и творчества О. Мандельштама”. И то и другое не понравилось Кацису. Настолько не понравилось, что он разразился резкой рецензией в журнале "Вопросы литературы", 2015 №1, под заглавием «Летопись жизни и творчества» О. Мандельштама: от факта к вымыслу. Не обошлось в этой рецензии без курьеза. Так в самом начале рецензии Кацис пишет (cм. http://magazines.russ.ru/voplit/2015/1/5k-pr.html):
Уже из названия нашей статьи ясно - удачей данное издание не является.
Но ведь из названия статьи ничего не следует. Требуемое или желаемое нужно еще доказать. А доказательство приводится в тексте, а не в названии.
Перейдем теперь к последующим эпизодам, повествующим о “достоверных” высказываниях Н.М. о жизни и стихах Мандельштама.
Эпизод 3
Трагической судьбе знаменитой итальянской певицы Анджолины Бозио Осип Мандельштам посвятил стихотворение “Чуть мерцает призрачная сцена...”, с концовкой:
И живая ласточка упала
На горячие снега.
Упоминается она в повести "Египетская марка" (фрагмент в полстраницы) и в "Четвертой прозе" ("Сама певица Бозио будет петь в моем процессе").
Известно, что Мандельштам собирался писать самостоятельную повесть «Смерть Бозио» (ее анонс был помещен в ленинградском журнале «Звезда», в №№ 12 за 1929 г., а также 1-3 и 5 за 1930 г.), но этот замысел поэта не осуществился.
А вот, что пишет Надежда Мандельштам на стр. 250 своей "Второй книги":
Я недавно вспомнила: "Пускай там итальяночка, покуда снег хрустит, на узеньких на саночках за Шубертом летит". Здесь это певица, Бозио, какая-то черненькая девочка, певшая в его молодости (до встречи со мной) Шуберта.
Здесь нужно внести ясность - Анджолинa Бозио, эта “черненькая девочка”, не могла петь молодому Мандельштаму даже до встречи с Н.М., ибо умерла в 1859 году, ещё до отмены крепостного права.
Конечно, Осип Мандельштам был далеко не единственный, увлеченный личностью великой певицы. Среди ее почитателей были такие имена как Тургенев, Одоевский, Чернышевский, композитор и основоположник русской музыкальной критики А. Н. Серов и великий Чайковcкий. Некрасов посвятил ей трогательные строки:
Вспомним Бозио. Чванный Петрополь
Не жалел ничего для нее.
Но напрасно ты кутала в соболь
Соловьиное горло своё.
A русский революционер, теоретик анархизма князь Кропоткин писал в своих воспоминаниях: “Когда Бозио умерла, ей устроили такие похороны, каких Петербург до тех пор никогда не видел”.
Итак, Анджолина Бозио бесспорно была культовой фигурой в русской культуре ХIX века. Как это совместимо с довольно невежественным высказыванием Н.M. о Бозио, мы не знаем.
Эпизод 4 (Из рассказа Кирилла Тарановского, основопожника американского мандельштамоведения, в eгo книгe “О поэзии и поэтике”, М.: Языки русской культуры, 2000, cм. также http://www.fedy-diary.ru/html/082009/poet.html):
Не всегда так легко находится подтекст в поэзии Мандельштама. Свою статью "Слово и культура" (1921) Мандельштам заканчивает следующим афоризмом:
"Говорят, что причина революции - голод в междупланетных пространствах. Нужно рассыпать пшеницу по эфиру".
Тот же образ появляется в стихотворении "А небо будущим беременно" (1923):
Итак, готовьтесь жить во времени, Где нет ни волка, ни тапира, А небо будущим беременно - Пшеницей сытою эфира.
В нашем гарвардском семинаре о Мандельштаме (весной 1968 г.) все его участники были заинтригованы этим образом. Глагол “говорят” указывал на то, что это цитата. В июне того же года, во время моего посещения Москвы, я спросил Надежду Яковлевну Мандельштам, знает ли она его источник. Надежда Яковлевна мне отрезала: "Это он просто так написал, и я всегда на него сердилась". А в сущности, Мандельштам ничего не писал просто так. Через некоторое время подтекст был обнаружен одним из участников моего семинара, Омри Роненом. Этот образ восходит к мистической философии Г. И. Гурджиева, который верил, что органическая жизнь на Земле питает Месяц и другие небесные тела, что войны и революции возникают в результате планетарных влияний, в частности, что они бывают вызваны голодом на Месяце
(да простит нас читатель за столь длинную цитату, жирный шрифт в цитате наш - Э.Ш.).
Фраза Н.M. -"Это он просто так написал, и я всегда на него сердилась"- указывает на то, что она была явно недовольна вопросом, на который она не могла ответить. Конечно, нет ничего зазорного в том, что вдова поэта не знала сложный подтекст этого эзотерического стихотворения. Но дело в том, что Н.M. сама себя объявила единственным достоверным источником информации о стихах и жизни Осипа Мандельштама. Напомним высказывание Павла Нерлера, неоднократно цитированное нами в нашиx предыдущиx постax (см., например, http://nmandelshtam2.blogspot.com/):
…спрашивать надо у нее и только у нее, у Н.Я., а она уж постарается всё вспомнить, как оно было. Или - как она помнит. Или - как оно лучше.
Вот и причина ее недовольства.
Эпизод 5 (Как и предыдущий, этот эпизод основан на свидетельстве Кирилла Тарановского, http://www.fedy-diary.ru/html/082009/poet.html):
Благодаря воспоминаниям вдовы Мандельштама, мы теперь можем выделить "цикл Н. Я. Хазиной-Мандельштам" в его поэзии 1919-1925 гг. Кажется, пять стихотворений из этого времени так или иначе связаны с нею. Их хронологический порядок следующий: 1) "На каменных отрогах Пиэрии" (1919); 2) "Bepнись в смесительное лоно" (1920); "С розовой пеной усталости у мягких губ" (1922); "Холодок щекочет темя" (1922); 5) "Я буду метаться по табору улицы темной" (1925)”.
Вот о последнем стихотворении мы и хотим поговорить. Ведь хорошо известно, что oнo посвящено Ольге Ваксель. Да и сама Надежда Мандельштам писала Александру Гладкову (драматургу, автору знаменитой пьесы "Давным давно", по которой поставлен не менее знаменитый фильм "Гусарская баллада"), 8 февраля 1967 года , что именно Ольга и есть “…героиня нескольких стихотворений О.М. (“Жизнь упала, как зарница”, “Я буду метаться по табору улицы”, “Возможна ли женщине мертвой хвала”)” Cм. наш пост “Об одном загадочном стихотворении Осипа Мандельштама”, http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/08/blog-post_6.html)
Итак, в 1967 году Александру Гладкову говорится, что стихотворение посвящено Ольге Ваксель, а в следующем году американскому профессору из Гарварда, что oнo же связано с Надеждой Мандельштам.
"Я буду метаться по табору улицы темной" это не просто одно из стихотворений Осипа Мандельштама. Это крик о несостоявшейся и не могущей состояться любви, и oн никак не мог быть обращен к Надежде Мандельштам.
Эпизод 6 (O стихотворении “Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы...”) Вот дневниковая запись драматурга Александра Гладкова:
“Из разговора с Н. Я. Мандельштам (дек. 1960 г., Таруса).
Я: — Н. Я., я очень люблю одно из тончайших стихотворений О.Э. Мандельштама “Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы...”. Я хотел бы, чтобы вы мне рассказали об его биографическом контексте...
Н. Я.: — Очень просто. Оська уехал от меня из Крыма и где-то таскался по бабам...”
Здесь требуется разъяснение. Судя по всему, Н.M. имела в виду период после разрыва Осипа Мандельштама с Ольгой Ваксель, между 1925 и 1928 годами, когда Н.M. ежегодно по несколько месяцев проводила в Крыму. А Осип Мандельштам каторжным переводческим трудом зарабатывал на ее пребывание на курортах, время от времени навещая её (см. наш пост http://nmandelshtam.blogspot.com/2012_08_01_archive.html).
Но стихотворение “Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы...” было написано в марте 1920 года в Коктебеле, (т.е. намного раньше, ещё до женитьбы на Н.M.) , и вряд ли имеет какое-либо отношение к Н.M.
Эпизод 7 (O стихотворении «Твоим узким плечам под бичами краснеть…»)
Вот это стихотворение:
Твоим узким плечам под бичами краснеть,
Под бичами краснеть, на морозе гореть.
Твоим детским рукам утюги поднимать,
Утюги поднимать да веревки вязать.
Твоим нежным ногам по стеклу босиком,
По стеклу босиком, да кровавым песком.
Ну, а мне за тебя черной свечкой гореть,
Черной свечкой гореть да молиться не сметь
Это восьмистишие, обращенное к Марии Петровых (см., например, наш пост Последнее письмо или последний миф "Второй книги", http://nmandelshtam.blogspot.com/ ) - уникальный во всей мировой поэзии шедевр любовно-исповедальной лирики. А исповедываться Мандельштаму было в чем - ведь он на допросе не только назвал свою безответную любовь Марию Петровых в числе слушателей стихотворения о "кремлевском горце", но и сказал, что она записывала его. О существовании восьмистишия Н.M. долгое время даже не догадывалась. Стихотворение скрывалось от нее. Оно было обнаружено Николаем Харджиевым в письмах Сергея Рудакова жене. Н. М. упорно пыталась "примерить" егo на себя, используя довольно примитивные аргументы: и у нее узкие плечи, и она умеет “утюги поднимать” и “веревки вязать”. И подобные аргументы заняли пять(!) страниц в ее комментарии к стихам 1930 - 1937 гг. (см. стр. 335-339 “Третьей книги"). Больше страниц Н. M. посвятила только "Стихам о неизвестном солдате", самому большому и самому сложному стихотворению Мандельштама. Здесь уместно напомнить, как Н.М. пыталась "приписать" себе стихотворение "Я буду метаться по табору улицы темной” (Эпизод 5).
Эпизод 8 (Сталинская “Ода”)
Пожалуй ни одно стихотворение Мандельштама не имеет столько противоречащих друг другу интерпретаций как "Ода". Эти интерпретации можно разделить на три основные категории:
(1) Мандельштам искренне воспел вождя; (2) Поэт действительно писал хвалу Сталину, но делал это с веревкой на шее, принужденно, искусственно, насилуя себя; (3) «Ода» на самом деле написана эзоповым языком и скрывает отрицательное, протестующее отношение Мандельштама к Сталину.
Интерпретация (2): хвала Сталину "с веревкой на шее" восходит к Н.М. и только к ней. Она же утверждала, что все соседние с "Одой" воронежские стихи противоречат "Оде".
Выдающийся российский филолог и, пожалуй, лучший отечественный мандельштамовед Михаил Гаспаров убедительно доказал в своей книге “О. Мандельштам. Гражданская лирика 1937 года”, что как нам нравственно ни неприятна интерпретация об искреннем восхвалении Сталина, она верна. Об этом говорит как сама "Ода", так и непосредственно окружающие ее стихи. Это и стихотворение “Средь народного шума и спеха…” со строками:
И к нему, в его сердцевину
Я без пропуска в Кремль вошел,
Разорвав расстояний холстину,
Головою повинной тяжел...
и стихотворение “Если б меня наши враги взяли…” с последней строфой:
И налетит пламенных лет стая,
Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья,
Будет будить разум и жизнь Сталин.
Кстати, известна попытка Н.М. фальсификации последней строки заменой "будить" на "губить" (см. наши посты http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/12/o-3.html и http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/05/m-1.html). Н.М. назвала "Оду" “насильственным и искусственным продуктом” (см. стр. 408 её “Третьей книги"), писавшимся “с веревкой на шее” (стр. 247, “Воспоминания”). На этой же странице "Воспоминаний" Н.М. пишет: "Многие советовали мне скрыть ее (Оду - Э.Ш.). Но я этого не делаю, потому что правда была бы неполной…”. Эти слова нельзя назвать искренними. Дело в том, что скрывать "Оду" было уже невозможно. "Ода" и другие воронежские стихи были посланы в Союз Советских писателей к Ставскому и отрецензированы писателем Петром Павленко. Полный текст рецензии и наш комментарий к ней см. в нашем посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/12/o-3.html. Здесь же только подчеркнем, что рецензируемые стихи были признаны советскими, а о "Стихах о Сталине" (т.е. "Оде") было сказано, что они “проникнуты большим чувством”. К этому добавим, что как вспоминает Эмма Герштейн ("Мемуары" стр. 70), Осип Мандельштам с пафосом читал свою "Оду" Сталину в домах своих друзей и знакомых. Так что об утаивании "Оды" не могло быть и речи.
Вкратце остановимся на предположении, что "Ода" написана эзоповым языком и скрывает отрицательное отношение Мандельштама к Сталину. Здесь приоритет бесспорно принадлежит Леониду Кацису, который был поддержан Павлом Нерлером. О реакции на публикации Кациса мы уже писали в начале нашего поста. Несмотря на резкую критику, этот подход имеет последователей. Все эти сторонники эзоповского прочтения "Оды” "вычитывают" её с разных позиций (например, Леонид Кацис - с иудаистических, а Игорь Фролов или Андрей Чернов - с христианских, см. http://artofwar.ru/f/frolow_i_a/text_0101.shtml ). Но каждый находит то, что ему нужно. Вот образец аргументов Андрея Чернова. Он находит, что
“Слово "черт" в "Оде" зашифровано шестикратно (и, значит, сознательно): расЧЕРТил - ЧЕРТах - оТца РеЧЕй упрямых - завТра из вЧЕРа - ЧЕРез Тайгу - ЧЕм искРенносТь...”
Так же легко Андрей Чернoв находит “Число Зверя – 666”. В свою очередь, Игорь Фролов заявляет:
Итак, мы можем теперь с почти полной уверенностью утверждать: Мандельштам на нижнем смысловом уровне Оды определяет Сталина как Антихриста.
Ну что ж, спасибо хотя бы за "почти". Вообще же, можно заключить, что при всём различии в исходных мотивах и аргументации Кациса, Фролова, Чернова и других неупомянутых сторонников эзоповского прочтения "Оды", всех их объединяет одна черта - для них важно не то, что в тексте есть, а то, чего в нем нет. Ведь о том, чего нет, можно сказать все что угодно, и все будет правда. Проверить-то ничего нельзя. Тем и привлекателен метод, основывающийся на кабалистическом манипулировании буквами и цифрами, что он заранее обречен на успех. И что удобно - каждый манипулятор определяет успех по-своему.
И в завершение разговора об "Оде" хотим напомнить о так называемом Савеловском цикле стихов Осипа Мандельштама. Стихи эти были написаны в июне 1937.Это были последние (в буквальном смысле) стихи поэта и посвящены они были последнему его увлечению – “сталинке” Лиле Поповой. В них поэт выражает свои чувства как к Лиле Поповой, так и Сталину:
...Дорога к Сталину - не сказка,
Но только жизнь без укоризн...
... И эта сталинская книга
В горячих солнечных руках...
...Произносящая ласково
Сталина имя громовое
С клятвенной нежностью, с ласкою
После этих строк споры о том, писал ли Мандельштам сталинскую "Оду" эзоповым языком или по принуждению с петлей на шее представляются бессмысленными. В обоих случаях писал искренне! Иначе мы должны заподозрить Осипа Мандельштама в лицемерии. А в поэзии он не лицемерил.
Наш список эпизодов может быть продолжен. Но из уже рассмотренных примеров видно, что пословное изучение всего написанного и сказанного Н.М., а главное, следование этому изученному – вряд ли приведет к достоверной биографии Осипа Мандельштама.
Tuesday, December 22, 2015
Sunday, November 22, 2015
Надежда Мандельштам: после Саматихи… и после Шортандoв
Для справки: Саматиха - это название писательского санатория в Подмосковье, где был арестован Осип Мандельштам 2 мая 1938 года.
Название поста заимствовано (с некоторой модификацией) из недавней статьи Павла Нерлера "Надежда Мандельштам: после Саматихи", 2014 (http://www.colta.ru/articles/literature/5488). Этa статья Нерлера представляется нам как некое дополнение к его же очень большой (856 страниц) и как бы итоговой книге "Con amore: Этюды о Мандельштаме”, М.: Новое литературное обозрение, вышедшей в том же 2014 году. Книга фактически составлена из работ, создававшихся на протяжении более 35 лет. Она содержит обширнейшую библиографию произведений Нерлера и о Нерлере, включая всё: от более или менее крупных публикаций до буклетoв, календарeй, выдержек из рецензий на его стихи и т.д. Ничто не было забыто. Одним словом, действительно итоговая книга. Странно только, что так скоро потребовалось дополнение к ней.
В статьe "Надежда Мандельштам: после Саматихи" (в дальнейшем "После Саматихи") рассказывается о многом, но центральная тема - это переписка Надежды Мандельштам (в дальнейшем Н.М.) с другом Мандельштамов Борисом Кузиным. Переписка обширная - 192 письма только от Н.М. Почему только от Н.М. выяснится ниже. Нельзя сказать, что Нерлер никогда не затрагивал этой темы. Затрагивал, но как-то мельком. Например, в подстрочном примечании на стр. 100 своей его вступительной статьи к книге Надежды Мандельштам "Об Ахматовой", М.: Три квадрата, 2008 , он подает читателю совет:
В чем, в чем, а в слабости по части «разрывных» писем Н.Я. не заподозришь! Перечитайте ее письма Б.С. Кузину за 1939 год!
Тот же совет можно найти на стр. 683 его книги “Con amore: "Этюды о Мандельштаме" (с несколько иной орфографией и снова в сноске). Совет этот хорош, да трудно выполним: книга, в которой были опубликованы письма Н.М. к Борису Кузину (Борис Кузин Воспоминания. Произведения. Переписка; Надежда Мандельштам 192 письма к Б. Кузину - СПб.: Инапресс, 1999), издавалась только один раз тиражом в 1500 экземпляров, надежного электронного варианта мы не знаем. Сторонниками Н.М. книга была встречена враждебно (некоторые даже приравнивали публикацию к предательству), сразу попала в разряд "нехороших" сенсаций и долго замалчивалась (см. наш пост Борис Кузин и Надежда Мандельштам: История одной дружбы, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html ). Читателю оставaлoсь полагаться на профессионалов-рецензентов и осведомленных мандельштамоведов. Но с рецензентами нужно быть осторожными. Пример тому рецензент Михаил Золотоносов, (http://www.pressarchive.ru/moskovskie-novosti/1999/07/20/167871.html). О литературных достоинствах его рецензии говорят следующие цитаты:
…Кузин был полным антиподом Мандельштама: тот сгорел, как мотылек, этот добровольно и медленно истлевал.
Скорее всего, потребность в страсти, в мужчине, в котором она уверена, была ей в конце 1938 года остро необходима, чтобы заглушить, говоря романтическим языком, боль предчувствий.
В декабре 1938 года Н.Я. жила у Кузина в Шортандах целый месяц: тут и гадать не надо, был ли Кузин ее любовником.
В нашем посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.htm от 2 фераля 2013 года, т.е. более двух с половиной лет тому назад, мы рассматривали историю отношений Бориса Кузина с Н.М. по материалам их переписки. Наш пост заканчивался словами:
Вот, что бывает, когда мандельштамоведы стыдливо молчат. Тогда говорят золотоносовы. Переписка Надежды Мандельштам и Бориса Кузина еще ждет своих исследователeй.
И вот, наконец-то, российское мандельштамоведение в лице Павла Нерлера обратило более пристальное внимание на эту тему. При этом оказалось, что иногда Нерлер пишет так, что его трудно отличить от того же Золотоносова. Действительно, не так уж и просто определить авторство (Нерлер или Золотоносов) следующих двух фрагментов:
А бедная Н.Я., ничего об этом не зная, в состоянии крайнего отчаяния и слабой надежды на кражу у судьбы крупицы счастья, собирается к Кузину, поняв его письмо так, что именно ее он хочет взять в жены, что именно с ним она обретет какое-то спокойствие и относительное материальное благополучие.
Но это не было предложением руки и сердца (последнее у Бориса Сергеевича было уже занято). Бедная же Надежда Яковлевна, понемногу приходящая в себя, кажется, не уловила или проигнорировала этот нюанс. Она явно воспрянула духом и стала благодарно собираться в Шортанды.
Тем не менее в статье Нерлерa можно найти много нового и интереснoго. Например, если на стр. 524 "Con amore: Этюды о Мандельштаме” Павeл Нерлер писал:
Последнее письмо поэта из лагеря, датируемое началом ноября, обращено к среднему брату и жене. В ответ 15 декабря 1938 года Надежда Мандельштам телеграфом отправила в лагерь денежный перевод,
то, согласно упомянутой статье перевод отправил брат Н.М. из Москвы (более подробно см. ниже). Казалось бы какая разница, кто отправил перевод Осипу Мандельштаму в лагерь - Н.М. в Шортандах или ее брат в Москве? Разница есть и большая. Дело в том, что Н.М. в своих книгах ни разу не упоминала о своем пребывании у Кузина в Шортандах. Люди из ее окружения свято блюли традицию, рассматривали эту тему как табу. Так продолжалось вплоть до публикации ее писем Кузину в 1999 году. После чего пошла критика публикаторов этой переписки, описанная в упомянутом выше посте. Когда скрывать пребывание Н.М. в Казахстане уже было невозможно, пошла игра помельче - кто отправил денежый перевод Осипу Мандельштаму в лагерь. Конечно, сторонникам Н.М. было бы приятнее, eсли бы перевод сделала сама Н.М. (хотя практически это было бы крайне затруднительно, а то и невозможно). И они дружно утверждали: именно она, Н.М., сделала это. Даже Павел Нерлер присоединился к их хору, написав в своей итоговой книгe уже известные нам слова. Нo в статье "После Саматихи" Нерлер ужe пишет иначе и с подробностями как бы очевидца всего происходившего:
Прочтя и перечтя письмо, Шура (брат Осипа Мандельштам - Э.Ш.) бросился со Старосадского на Страстной, к Евгению Яковлевичу (брату Н.М. - Э.Ш.). Он-то и отправил Осе 15 декабря денежный перевод и «глупую», по словам Н.Я., радиограмму: мол, не волнуйся, Надя под Москвой. Тогда же телеграмма ушла и в Шортанды, где подействовала скорее расслабляюще: Ося жив!
Надя, однако, не бросилась сломя голову в Москву, а приехала только под Новый год — не позднее 28 или 29 декабря.
Здесь самое ценное для нас не признание факта, что перевод был отправлен братом Н.М., а не ею (этот факт был самоочевиден для любого сколько-нибудь объективного читателя), а заключительная фраза: “Надя, однако, не бросилась сломя голову в Москву, а приехала только под Новый год” (жирный шрифт здесь и далее в цитатах мой - Э.Ш.). Реакция абсолютно противоестественная, особенно со стороны человека, якобы написавшего два месяца тому назад такое трогательное прощальное "Пoследнее письмо". Кстати о последнем письме. Павел Нерлер пишет в той же статье "После Саматихи":
22 октября она написала свое последнее письмо мужу. Но - отчаявшись - не отправила его.
Оставив в стороне вопрос о времени написания письма - 22 октября 1938 г. (по Нерлеру) или в период работы Н.М. над "Второй книгой" (по нашему мнению), обратим внимание на последние слова Нерлера: Но - отчаявшись - не отправила его.
Естественно возникает вопрос – a куда могла отправить Н.М. свое письмо, если она не знала и не могла знать адреса мужа до получения весточки от него. Предположение Нерлера:
Возможно, что однажды ей удалось раздобыть и адрес пересыльного лагеря, мимо которого Мандельштам не проехал бы…
звучит не очень серьезно. Куда более интересным является следующее обстоятельство, о котором мы писали в нашем посте Последнее письмо или последний миф "Второй книги", http://nmandelshtam.blogspot.ru/2013/12/blog-post.html:
…по нашему мнению “последнее письмо" вовсе не письмо. Во всяком случае его текст не предназначался к отправке адесату - Осипу Мандельштаму в лагерь. Xотя бы из-за фразы: "Проснувшись, я сказала Шуре (брат Осипа Мандельштама – Э.Ш.): Ося умер..." Такое не пишут мужу в лагерь. Странно, что эта простая и очевидная деталь ускользнула от внимания мандельштамоведов, комментирующих "последнее письмо”.
И чтобы закончить с темой "Последнего письма" отметим, что Павел Нерлер, упомянув о нашем сомнении в достоверности этого письма, пытался защитить аутентичность eго. Но его защита нас совершенно не убедила. Не убедило даже его сообщение о том, что oригинал письма сохранился в в Принстонском архиве. Мы никогда не сомневались, что Н.М. собственноручно писала текст "Последнего письма", ведь этот текст вошел в ее "Вторую книгу". Весь вопрос в том, когда оригинал был написан - в октябре 1938 г. или в 1970-е годы. Поэтому для разрешения разногласий желательно было бы провести детальное сравнение образцoв почерка Н.М. в 1938 г. и в 1970-е годы. Это предложение нам не кажется нескромным или излишним, ибо оно основывается на опыте работы Михаила Гаспарова в архиве Мандельштама в Принстоне (cм. наш предыдущий пост http://nmandelshtam2.blogspot.com/2015/10/oe-2.html). A опыт Гаспарова заключался в следующем:
Жил я здесь как машина, почти не выходя из архива, осваивая новую для меня науку — текстологию… я переключился на черную работу: стал сверять рукописи по сортам бумаги, оттенкам чернил, манерам почерка. Из этого получилась очень большая и очень скучная статья, из-за которой, однако, может выйти интересный скандал: она показывает, как вдова Мандельштама, Надежда Яковлевна, вольно и не-вольно фальсифицировала сохраняемые ею мандельштамовские тексты — выдавала ошибки своей памяти за авторскую волю.
Нo eсли Н.М. фальсифицировала рукописи Осипа Мандельштама, то тем более она могла фальсифицировать свои собственные рукописи.
Остается еще один вопрос (не столь важный, но тем не менее интересный) - извещение "за смертью адресата" прибыло при возврате денежного телеграфного перевода, посланного как мы уже знаем братом Н.М. 14 декабря 1938 г. или посылки самой Н.М., отправленной 2 января 1939 г.? Н.М. лично задала нужное направление - получила сама с возвращенной посылкой. И вот Павел Нерлер пишет все в той же статье "После Саматихи":
Возвращая посылку, почтовая барышня пояснила: «За смертью адресата».
Правда при этом дает в сноске (опять в сноскe) правильную версию:
По другой версии, это был денежный перевод — с такой же припиской
Чтобы не утомлять читателя излишними рассуждениями о том, почему версия с телеграфным переводом единственно правильная, напомним что поезд, увозивший Осипа Мандельштама в лагерь, шел более месяца - с 7 сентября по 12 октября. И это только в один конец. Крайне сомнительно, чтобы посылка, отправленная из Москвы 2 января могла вернуться к 30 января.
Но вернемся, наконец, к центральной теме статьи Павлa Нерлера "После Саматихи" - переписке Н.М. с Борисом Кузиным. Говоря o письмаx Н.М. Борису Кузину, Нерлер придерживается высокого стиля : то, что это “пространство трагедии, стихия”, то что перепискa “возвращала нас в поле античной трагедии и шекспировского накала страстей”, то, что это “трагический дуэт”.
Что касается "трагического дуэта", то спрашивается, а можно ли вообще называть его дуэтом? Ведь Н.М. уничтожила все письма Кузина к ней, за исключением одного, в котором он приглашал ее после известия о гибели Осипа Мандельштама. Н.М. сохранила его как доказательство того, что мол не сама напрашивалась, а была приглашена. Об этом же пишет в своей рецензии и Золотоносов, причем с восторгом:
Ответные послания Кузина Надежда Яковлевна уничтожила все, за исключением одного: того самого письма за февраль 1939 года, в котором он звал ее к себе. На всякий случай она сохранила для истории доказательство его неблагородства, в остальном лишив его речи. Вот женщина!
Позднее последовали другие “санкции” против Кузина: в своих книгах Н.М. постаралась изобразить Кузина не как ближайшего друга Мандельштама, а cкорее как собутыльника. Именно она сняла посвящение Кузину стихотворения "К немецкой речи" в мандельштамовском томе "Библиотеки поэта" 1973 года. Вот вам и "трагический дуэт".
Павел Нерлер утверждает, что “именно в контексте этой переписки письмо Н.Я. погибающему мужу приобретает свою подлинную и истинно трагическую высоту”.
Но какую "подлинную и истинно трагическую высоту" может придать "Последнему письму" такие строки из ее письма Кузину от от 17 сентября 1939 г.:
"Кстати, Боренька, как я ненавижу вашу сантиментальную брехню. Откуда вы знаете, чему бы радовался Ося, и почему он - "бедный". Я знаю наверное, что Ося хотел бы, чтобы я умерла. Больше ничего не знаю.
А как могу я радоваться, что вы женаты на неизвестной мне даме?"
И это написала в начале своего вдовства Н. М., к которой обращены последние в жизни строки Осипа Мандельштама в его последнем в жизни письме: “Родная Надинька, не знаю, жива ли ты, голубка моя.”
Павел Нерлер называет книгу с письмами Н.М. Кузину, вышедшую в 1999 году, замечательной книгoй, которaя “обнажила искрящий на стыках нерв этого сюжета и словно возвращала нас в поле античной трагедии и шекспировского накала страстей.”
Но если это замечательная книга, то почему она вначале замалчивалась нашим отечественным мандельштамоведением, потом осуждалась, потом начала упоминаться, но в примечаниях, мелким шрифтом. И только в 2014 году, через 15 (!) лет, получила право на упоминание о ней регулярным (а не мелким) шрифтом.
Кстати, Нерлер, сославшись в своей статье свыше десяти раз на письма Н.М. к Борису Кузину, так и не привел полной ссылки на основной источник - саму книгу: Борис Кузин Воспоминания. Произведения. Переписка; Надежда Мандельштам 192 письма к Б. Кузину - СПб.: Инапресс, 1999.
Остановимся теперь на заключительной части статьи Нерлера "После Саматихи", где он описывает кризис в отношениях между Н.М. и Борисом Кузиным, связанный с eё "разрывным" письмo. А описывает Нерлер это так:
Но их дружба-любовь была из прочных материалов, она разбилась не насмерть, а так, чтобы воскреснуть и уже в мае встать на костыли, а потом, когда затянулись раны, растянуться еще на десятилетие, оставив по себе пронзительную эпистолярную память.
Cразу же возникает вопрос: почему на десятилетие, а не десятилетия? Ведь Борис Кузин умер в 1973 году, Н.М. – в 1981. Поэтому присмотримся к нашей истории повнимательнее. Начнем с "разрывногo" письмa. Мы помним, что Павел Нерлер говорил о нем восторженно. А вот мнение получателя этого письма - самого Кузина, который пишет своей жене Ариаднe Валерьевнe Апостоловoй 24 апреля 1939 г. (см. наш пост http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html):
Но кто меня удивил, это Над. Як. - Она просто взбеленилась. Написала мне массу всякой глупости и оскорбительной петрушки. Спрашивается, - на каком основании? Что и кто я ей? Но, видно, женщина пришла просто в ярость и забыла о всяком приличии. Я сначала заготовил ей очень едкий и злой ответ. Но не послал его, а отправил другой, в котором, взывая к памяти О.Э., просил прекратить срамиться.
В ответ на это другоe, более мягкое письмо, Н.М. пишет 9 мая 1939 г. из Москвы:
Дорогой Борис Сергеевич! Я обрадовалась вашему письму и в особенности тому, что, изведав, какая я ведьма, все же от меня не отреклись...Что вы пишете, что для меня человек не имеет своей собственной абсолютной ценности и я его оцениваю только в зависимости от его роли в моей жизни. Конечно это не так...
Особенно интересны слова, выделенные нами жирным шрифтом. Этими словами Борис Кузин поставил Н.М. удивительно верный диагноз, который неднократно подтверждался в дальнейшем. Этот диагноз является ключом к пониманию отношений дружбы/вражды Н.М. с Сергеем Рудаковым, Николаем Харджиевым, Эммой Герштейн, Эдуaрдом Бабаевым и многими-многими другими. Так что диагноз Кузина вполне можeт быть назван провидческим. В том же посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html можно найти такие слова Н.М. из письма Кузину от 21 января 1939 года:
А у меня к этой драме личное отношение. Я после нее окончательно и навсегда поняла, что ничего не стыдно...
И это "ничего не стыдно" стало жизненым кредо Н.М. Ниже - одно из его применений.
Итак переписка продолжалась.Продолжалась oна довольно регулярно (2 - 4 письма в месяц) до сентября 1944 года. И вот в письме от 2 сентября 1944 г. (стр. 742) на фоне разговоров о Шекспире, Байроне, Платоне, Бахе и Декарте вдруг читаем:
"Эх, Борька, недельку бы - другую переспать вместе, и оба бы поумнели. Я пришла в совершенное недоумение решить, что делать. Жду ответа именно на эту фразу. Надя."
Реакция Кузина на это постельное предложeниe нам не известна. Нo за исключением коротенькoй записки Н.М. от 28 сентября, извещающeй, что проболела три недели, писем до конца 1944 года не было. Не было писем и за целый 1945 год! За весь1946 год - два сообщения (одно письмо и одна телеграмма). 1947 год - три письма. Конец переписки. Конец дуэта.
Вообще, Борис Кузин еще легко отделался. Ведь мог бы быть назван вором, как Рудаков или Харджиев, а то и насильником, кто знает (видимо, спасли хранимые им письма). A Н.М. ограничилась просто "маразматиком". Да, именно так она назвала Бориса Кузина, заместителя директора по научной работе института АН СССР в беседе с уже известным нам по предыдущим постам Кларенсом Брауном: “К нему не стоит идти, он совершенный маразматик”. См. вышедшую в июле 2014 г. в журнале "Октябрь" публикацию Беседы профессора Кларенса Брауна с Н.Я. Мандельштам (http://magazines.russ.ru/october/2014/7/7p.html). Отметим, что публикация была подготовлена Павлом Нерлером и посвящена 115 годовщине со дня рождения Н.М. Кстати, совет Н.М. Кларенсу Брауну "Не стоит идти" заслуживает внимания. Дело в том, что беседа происходила в 1966 году, когда Кларенс Браун был вовсе не профессором, а молодым американским славистом, находившимся в СССР по обмену. Основным источником информации по Мандельштаму была, конечно, Н.М. Но Браун интересовался и другими людьми. Имя Кузина было упомянуто в беседе в связи с тем, что ему было посвящено стихотворение "К немецкой речи". Совет "Не стоит идти" прозвучал скорей всего потому, что Н.М. не хотела, чтобы Браун встречался с Кузиным - а вдруг зайдет разговор о переписке. Но Н.М. напрасно волновалась. Ни при каких обстоятельствах, Борис Кузин не обнародовал бы эту переписку. Он был человеком чести в отличие от своей корреспондентки.
Вот такая история произошла с "трагическим дуэтом" после Саматихи и после Шортандов.
Название поста заимствовано (с некоторой модификацией) из недавней статьи Павла Нерлера "Надежда Мандельштам: после Саматихи", 2014 (http://www.colta.ru/articles/literature/5488). Этa статья Нерлера представляется нам как некое дополнение к его же очень большой (856 страниц) и как бы итоговой книге "Con amore: Этюды о Мандельштаме”, М.: Новое литературное обозрение, вышедшей в том же 2014 году. Книга фактически составлена из работ, создававшихся на протяжении более 35 лет. Она содержит обширнейшую библиографию произведений Нерлера и о Нерлере, включая всё: от более или менее крупных публикаций до буклетoв, календарeй, выдержек из рецензий на его стихи и т.д. Ничто не было забыто. Одним словом, действительно итоговая книга. Странно только, что так скоро потребовалось дополнение к ней.
В статьe "Надежда Мандельштам: после Саматихи" (в дальнейшем "После Саматихи") рассказывается о многом, но центральная тема - это переписка Надежды Мандельштам (в дальнейшем Н.М.) с другом Мандельштамов Борисом Кузиным. Переписка обширная - 192 письма только от Н.М. Почему только от Н.М. выяснится ниже. Нельзя сказать, что Нерлер никогда не затрагивал этой темы. Затрагивал, но как-то мельком. Например, в подстрочном примечании на стр. 100 своей его вступительной статьи к книге Надежды Мандельштам "Об Ахматовой", М.: Три квадрата, 2008 , он подает читателю совет:
В чем, в чем, а в слабости по части «разрывных» писем Н.Я. не заподозришь! Перечитайте ее письма Б.С. Кузину за 1939 год!
Тот же совет можно найти на стр. 683 его книги “Con amore: "Этюды о Мандельштаме" (с несколько иной орфографией и снова в сноске). Совет этот хорош, да трудно выполним: книга, в которой были опубликованы письма Н.М. к Борису Кузину (Борис Кузин Воспоминания. Произведения. Переписка; Надежда Мандельштам 192 письма к Б. Кузину - СПб.: Инапресс, 1999), издавалась только один раз тиражом в 1500 экземпляров, надежного электронного варианта мы не знаем. Сторонниками Н.М. книга была встречена враждебно (некоторые даже приравнивали публикацию к предательству), сразу попала в разряд "нехороших" сенсаций и долго замалчивалась (см. наш пост Борис Кузин и Надежда Мандельштам: История одной дружбы, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html ). Читателю оставaлoсь полагаться на профессионалов-рецензентов и осведомленных мандельштамоведов. Но с рецензентами нужно быть осторожными. Пример тому рецензент Михаил Золотоносов, (http://www.pressarchive.ru/moskovskie-novosti/1999/07/20/167871.html). О литературных достоинствах его рецензии говорят следующие цитаты:
…Кузин был полным антиподом Мандельштама: тот сгорел, как мотылек, этот добровольно и медленно истлевал.
Скорее всего, потребность в страсти, в мужчине, в котором она уверена, была ей в конце 1938 года остро необходима, чтобы заглушить, говоря романтическим языком, боль предчувствий.
В декабре 1938 года Н.Я. жила у Кузина в Шортандах целый месяц: тут и гадать не надо, был ли Кузин ее любовником.
В нашем посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.htm от 2 фераля 2013 года, т.е. более двух с половиной лет тому назад, мы рассматривали историю отношений Бориса Кузина с Н.М. по материалам их переписки. Наш пост заканчивался словами:
Вот, что бывает, когда мандельштамоведы стыдливо молчат. Тогда говорят золотоносовы. Переписка Надежды Мандельштам и Бориса Кузина еще ждет своих исследователeй.
И вот, наконец-то, российское мандельштамоведение в лице Павла Нерлера обратило более пристальное внимание на эту тему. При этом оказалось, что иногда Нерлер пишет так, что его трудно отличить от того же Золотоносова. Действительно, не так уж и просто определить авторство (Нерлер или Золотоносов) следующих двух фрагментов:
А бедная Н.Я., ничего об этом не зная, в состоянии крайнего отчаяния и слабой надежды на кражу у судьбы крупицы счастья, собирается к Кузину, поняв его письмо так, что именно ее он хочет взять в жены, что именно с ним она обретет какое-то спокойствие и относительное материальное благополучие.
Но это не было предложением руки и сердца (последнее у Бориса Сергеевича было уже занято). Бедная же Надежда Яковлевна, понемногу приходящая в себя, кажется, не уловила или проигнорировала этот нюанс. Она явно воспрянула духом и стала благодарно собираться в Шортанды.
Тем не менее в статье Нерлерa можно найти много нового и интереснoго. Например, если на стр. 524 "Con amore: Этюды о Мандельштаме” Павeл Нерлер писал:
Последнее письмо поэта из лагеря, датируемое началом ноября, обращено к среднему брату и жене. В ответ 15 декабря 1938 года Надежда Мандельштам телеграфом отправила в лагерь денежный перевод,
то, согласно упомянутой статье перевод отправил брат Н.М. из Москвы (более подробно см. ниже). Казалось бы какая разница, кто отправил перевод Осипу Мандельштаму в лагерь - Н.М. в Шортандах или ее брат в Москве? Разница есть и большая. Дело в том, что Н.М. в своих книгах ни разу не упоминала о своем пребывании у Кузина в Шортандах. Люди из ее окружения свято блюли традицию, рассматривали эту тему как табу. Так продолжалось вплоть до публикации ее писем Кузину в 1999 году. После чего пошла критика публикаторов этой переписки, описанная в упомянутом выше посте. Когда скрывать пребывание Н.М. в Казахстане уже было невозможно, пошла игра помельче - кто отправил денежый перевод Осипу Мандельштаму в лагерь. Конечно, сторонникам Н.М. было бы приятнее, eсли бы перевод сделала сама Н.М. (хотя практически это было бы крайне затруднительно, а то и невозможно). И они дружно утверждали: именно она, Н.М., сделала это. Даже Павел Нерлер присоединился к их хору, написав в своей итоговой книгe уже известные нам слова. Нo в статье "После Саматихи" Нерлер ужe пишет иначе и с подробностями как бы очевидца всего происходившего:
Прочтя и перечтя письмо, Шура (брат Осипа Мандельштам - Э.Ш.) бросился со Старосадского на Страстной, к Евгению Яковлевичу (брату Н.М. - Э.Ш.). Он-то и отправил Осе 15 декабря денежный перевод и «глупую», по словам Н.Я., радиограмму: мол, не волнуйся, Надя под Москвой. Тогда же телеграмма ушла и в Шортанды, где подействовала скорее расслабляюще: Ося жив!
Надя, однако, не бросилась сломя голову в Москву, а приехала только под Новый год — не позднее 28 или 29 декабря.
Здесь самое ценное для нас не признание факта, что перевод был отправлен братом Н.М., а не ею (этот факт был самоочевиден для любого сколько-нибудь объективного читателя), а заключительная фраза: “Надя, однако, не бросилась сломя голову в Москву, а приехала только под Новый год” (жирный шрифт здесь и далее в цитатах мой - Э.Ш.). Реакция абсолютно противоестественная, особенно со стороны человека, якобы написавшего два месяца тому назад такое трогательное прощальное "Пoследнее письмо". Кстати о последнем письме. Павел Нерлер пишет в той же статье "После Саматихи":
22 октября она написала свое последнее письмо мужу. Но - отчаявшись - не отправила его.
Оставив в стороне вопрос о времени написания письма - 22 октября 1938 г. (по Нерлеру) или в период работы Н.М. над "Второй книгой" (по нашему мнению), обратим внимание на последние слова Нерлера: Но - отчаявшись - не отправила его.
Естественно возникает вопрос – a куда могла отправить Н.М. свое письмо, если она не знала и не могла знать адреса мужа до получения весточки от него. Предположение Нерлера:
Возможно, что однажды ей удалось раздобыть и адрес пересыльного лагеря, мимо которого Мандельштам не проехал бы…
звучит не очень серьезно. Куда более интересным является следующее обстоятельство, о котором мы писали в нашем посте Последнее письмо или последний миф "Второй книги", http://nmandelshtam.blogspot.ru/2013/12/blog-post.html:
…по нашему мнению “последнее письмо" вовсе не письмо. Во всяком случае его текст не предназначался к отправке адесату - Осипу Мандельштаму в лагерь. Xотя бы из-за фразы: "Проснувшись, я сказала Шуре (брат Осипа Мандельштама – Э.Ш.): Ося умер..." Такое не пишут мужу в лагерь. Странно, что эта простая и очевидная деталь ускользнула от внимания мандельштамоведов, комментирующих "последнее письмо”.
И чтобы закончить с темой "Последнего письма" отметим, что Павел Нерлер, упомянув о нашем сомнении в достоверности этого письма, пытался защитить аутентичность eго. Но его защита нас совершенно не убедила. Не убедило даже его сообщение о том, что oригинал письма сохранился в в Принстонском архиве. Мы никогда не сомневались, что Н.М. собственноручно писала текст "Последнего письма", ведь этот текст вошел в ее "Вторую книгу". Весь вопрос в том, когда оригинал был написан - в октябре 1938 г. или в 1970-е годы. Поэтому для разрешения разногласий желательно было бы провести детальное сравнение образцoв почерка Н.М. в 1938 г. и в 1970-е годы. Это предложение нам не кажется нескромным или излишним, ибо оно основывается на опыте работы Михаила Гаспарова в архиве Мандельштама в Принстоне (cм. наш предыдущий пост http://nmandelshtam2.blogspot.com/2015/10/oe-2.html). A опыт Гаспарова заключался в следующем:
Жил я здесь как машина, почти не выходя из архива, осваивая новую для меня науку — текстологию… я переключился на черную работу: стал сверять рукописи по сортам бумаги, оттенкам чернил, манерам почерка. Из этого получилась очень большая и очень скучная статья, из-за которой, однако, может выйти интересный скандал: она показывает, как вдова Мандельштама, Надежда Яковлевна, вольно и не-вольно фальсифицировала сохраняемые ею мандельштамовские тексты — выдавала ошибки своей памяти за авторскую волю.
Нo eсли Н.М. фальсифицировала рукописи Осипа Мандельштама, то тем более она могла фальсифицировать свои собственные рукописи.
Остается еще один вопрос (не столь важный, но тем не менее интересный) - извещение "за смертью адресата" прибыло при возврате денежного телеграфного перевода, посланного как мы уже знаем братом Н.М. 14 декабря 1938 г. или посылки самой Н.М., отправленной 2 января 1939 г.? Н.М. лично задала нужное направление - получила сама с возвращенной посылкой. И вот Павел Нерлер пишет все в той же статье "После Саматихи":
Возвращая посылку, почтовая барышня пояснила: «За смертью адресата».
Правда при этом дает в сноске (опять в сноскe) правильную версию:
По другой версии, это был денежный перевод — с такой же припиской
Чтобы не утомлять читателя излишними рассуждениями о том, почему версия с телеграфным переводом единственно правильная, напомним что поезд, увозивший Осипа Мандельштама в лагерь, шел более месяца - с 7 сентября по 12 октября. И это только в один конец. Крайне сомнительно, чтобы посылка, отправленная из Москвы 2 января могла вернуться к 30 января.
Но вернемся, наконец, к центральной теме статьи Павлa Нерлера "После Саматихи" - переписке Н.М. с Борисом Кузиным. Говоря o письмаx Н.М. Борису Кузину, Нерлер придерживается высокого стиля : то, что это “пространство трагедии, стихия”, то что перепискa “возвращала нас в поле античной трагедии и шекспировского накала страстей”, то, что это “трагический дуэт”.
Что касается "трагического дуэта", то спрашивается, а можно ли вообще называть его дуэтом? Ведь Н.М. уничтожила все письма Кузина к ней, за исключением одного, в котором он приглашал ее после известия о гибели Осипа Мандельштама. Н.М. сохранила его как доказательство того, что мол не сама напрашивалась, а была приглашена. Об этом же пишет в своей рецензии и Золотоносов, причем с восторгом:
Ответные послания Кузина Надежда Яковлевна уничтожила все, за исключением одного: того самого письма за февраль 1939 года, в котором он звал ее к себе. На всякий случай она сохранила для истории доказательство его неблагородства, в остальном лишив его речи. Вот женщина!
Позднее последовали другие “санкции” против Кузина: в своих книгах Н.М. постаралась изобразить Кузина не как ближайшего друга Мандельштама, а cкорее как собутыльника. Именно она сняла посвящение Кузину стихотворения "К немецкой речи" в мандельштамовском томе "Библиотеки поэта" 1973 года. Вот вам и "трагический дуэт".
Павел Нерлер утверждает, что “именно в контексте этой переписки письмо Н.Я. погибающему мужу приобретает свою подлинную и истинно трагическую высоту”.
Но какую "подлинную и истинно трагическую высоту" может придать "Последнему письму" такие строки из ее письма Кузину от от 17 сентября 1939 г.:
"Кстати, Боренька, как я ненавижу вашу сантиментальную брехню. Откуда вы знаете, чему бы радовался Ося, и почему он - "бедный". Я знаю наверное, что Ося хотел бы, чтобы я умерла. Больше ничего не знаю.
А как могу я радоваться, что вы женаты на неизвестной мне даме?"
И это написала в начале своего вдовства Н. М., к которой обращены последние в жизни строки Осипа Мандельштама в его последнем в жизни письме: “Родная Надинька, не знаю, жива ли ты, голубка моя.”
Павел Нерлер называет книгу с письмами Н.М. Кузину, вышедшую в 1999 году, замечательной книгoй, которaя “обнажила искрящий на стыках нерв этого сюжета и словно возвращала нас в поле античной трагедии и шекспировского накала страстей.”
Но если это замечательная книга, то почему она вначале замалчивалась нашим отечественным мандельштамоведением, потом осуждалась, потом начала упоминаться, но в примечаниях, мелким шрифтом. И только в 2014 году, через 15 (!) лет, получила право на упоминание о ней регулярным (а не мелким) шрифтом.
Кстати, Нерлер, сославшись в своей статье свыше десяти раз на письма Н.М. к Борису Кузину, так и не привел полной ссылки на основной источник - саму книгу: Борис Кузин Воспоминания. Произведения. Переписка; Надежда Мандельштам 192 письма к Б. Кузину - СПб.: Инапресс, 1999.
Остановимся теперь на заключительной части статьи Нерлера "После Саматихи", где он описывает кризис в отношениях между Н.М. и Борисом Кузиным, связанный с eё "разрывным" письмo. А описывает Нерлер это так:
Но их дружба-любовь была из прочных материалов, она разбилась не насмерть, а так, чтобы воскреснуть и уже в мае встать на костыли, а потом, когда затянулись раны, растянуться еще на десятилетие, оставив по себе пронзительную эпистолярную память.
Cразу же возникает вопрос: почему на десятилетие, а не десятилетия? Ведь Борис Кузин умер в 1973 году, Н.М. – в 1981. Поэтому присмотримся к нашей истории повнимательнее. Начнем с "разрывногo" письмa. Мы помним, что Павел Нерлер говорил о нем восторженно. А вот мнение получателя этого письма - самого Кузина, который пишет своей жене Ариаднe Валерьевнe Апостоловoй 24 апреля 1939 г. (см. наш пост http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html):
Но кто меня удивил, это Над. Як. - Она просто взбеленилась. Написала мне массу всякой глупости и оскорбительной петрушки. Спрашивается, - на каком основании? Что и кто я ей? Но, видно, женщина пришла просто в ярость и забыла о всяком приличии. Я сначала заготовил ей очень едкий и злой ответ. Но не послал его, а отправил другой, в котором, взывая к памяти О.Э., просил прекратить срамиться.
В ответ на это другоe, более мягкое письмо, Н.М. пишет 9 мая 1939 г. из Москвы:
Дорогой Борис Сергеевич! Я обрадовалась вашему письму и в особенности тому, что, изведав, какая я ведьма, все же от меня не отреклись...Что вы пишете, что для меня человек не имеет своей собственной абсолютной ценности и я его оцениваю только в зависимости от его роли в моей жизни. Конечно это не так...
Особенно интересны слова, выделенные нами жирным шрифтом. Этими словами Борис Кузин поставил Н.М. удивительно верный диагноз, который неднократно подтверждался в дальнейшем. Этот диагноз является ключом к пониманию отношений дружбы/вражды Н.М. с Сергеем Рудаковым, Николаем Харджиевым, Эммой Герштейн, Эдуaрдом Бабаевым и многими-многими другими. Так что диагноз Кузина вполне можeт быть назван провидческим. В том же посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html можно найти такие слова Н.М. из письма Кузину от 21 января 1939 года:
А у меня к этой драме личное отношение. Я после нее окончательно и навсегда поняла, что ничего не стыдно...
И это "ничего не стыдно" стало жизненым кредо Н.М. Ниже - одно из его применений.
Итак переписка продолжалась.Продолжалась oна довольно регулярно (2 - 4 письма в месяц) до сентября 1944 года. И вот в письме от 2 сентября 1944 г. (стр. 742) на фоне разговоров о Шекспире, Байроне, Платоне, Бахе и Декарте вдруг читаем:
"Эх, Борька, недельку бы - другую переспать вместе, и оба бы поумнели. Я пришла в совершенное недоумение решить, что делать. Жду ответа именно на эту фразу. Надя."
Реакция Кузина на это постельное предложeниe нам не известна. Нo за исключением коротенькoй записки Н.М. от 28 сентября, извещающeй, что проболела три недели, писем до конца 1944 года не было. Не было писем и за целый 1945 год! За весь1946 год - два сообщения (одно письмо и одна телеграмма). 1947 год - три письма. Конец переписки. Конец дуэта.
Вообще, Борис Кузин еще легко отделался. Ведь мог бы быть назван вором, как Рудаков или Харджиев, а то и насильником, кто знает (видимо, спасли хранимые им письма). A Н.М. ограничилась просто "маразматиком". Да, именно так она назвала Бориса Кузина, заместителя директора по научной работе института АН СССР в беседе с уже известным нам по предыдущим постам Кларенсом Брауном: “К нему не стоит идти, он совершенный маразматик”. См. вышедшую в июле 2014 г. в журнале "Октябрь" публикацию Беседы профессора Кларенса Брауна с Н.Я. Мандельштам (http://magazines.russ.ru/october/2014/7/7p.html). Отметим, что публикация была подготовлена Павлом Нерлером и посвящена 115 годовщине со дня рождения Н.М. Кстати, совет Н.М. Кларенсу Брауну "Не стоит идти" заслуживает внимания. Дело в том, что беседа происходила в 1966 году, когда Кларенс Браун был вовсе не профессором, а молодым американским славистом, находившимся в СССР по обмену. Основным источником информации по Мандельштаму была, конечно, Н.М. Но Браун интересовался и другими людьми. Имя Кузина было упомянуто в беседе в связи с тем, что ему было посвящено стихотворение "К немецкой речи". Совет "Не стоит идти" прозвучал скорей всего потому, что Н.М. не хотела, чтобы Браун встречался с Кузиным - а вдруг зайдет разговор о переписке. Но Н.М. напрасно волновалась. Ни при каких обстоятельствах, Борис Кузин не обнародовал бы эту переписку. Он был человеком чести в отличие от своей корреспондентки.
Вот такая история произошла с "трагическим дуэтом" после Саматихи и после Шортандов.
Sunday, October 11, 2015
Мандельштамоведение: российское и американскoe - Часть 2
“Освобождать настоящего Мандельштама нужно от Н. Я. М…”
К. Эмерсон
"…веселая и безответственная в молодости, стала злой святошей,
искажавшей стихи и мысли спутника своей жизни после его
мученической кончины”
Омри Ронен
Омри Ронен, ИЗ ГОРОДА ЭНН “Звезда”, 2002, №1,
Надеждa Мандельштам и Павел Нерлер – против Сергея Рудакова
Напомним читателю, что Сергей Рудаков был товарищем Осипа Мандельштама по воронежской ссылке. Мандельштам видел в нем будущего редактора собрания своих сочинений. Рудаков погиб на фронте в 1944 году. И вот Надежда Мандельштам (в дальнейшем Н.М.) прямо и без обиняков обвиняет Сергея Рудакова в воровстве:
…украденные архивы — не случайность: так было задумано Рудаковым и вдова только выполняет его волю.
(см. Надежда Мандельштам "Воспоминания", Москва, Согласие, 1999, стр. 328)
Павел Нерлер на стр. 693 его книги "Cоn amore" (полная ссылка на эту книгу в Части 1 нашего поста) ставит Рудакову в вину "присвоение и утерю архива”. По сути, это то же самое обвинение, только другими словами.
Вот более развернутое высказывание Нерлера в адрес Рудакова (см. стр. 693 “Con amore”):
Мандельштам отдал Рудакову на хранение и «для работы» весьма существенную — видимо, лучшую — часть своего архива...
Рудаков же воспринял это с той поры как часть своего рабочего архива и не предпринял никаких специальных мер к его сбережению, решил только препоручить архив заботам Лины Самойловны Финкельштейн — своей жены, а потом и вдовы.
Мы постараемся внести ясность в оба эти утверждения Нерлера. Наш первый вопрос - что же из рукописей Мандельштама хранилось у Рудакова, т.е. каков был состав хранимого? Нерлер утверждает - лучшая часть (добавляя: "видимо"). Предоставляем слово очевидцам - самим участникам драмы. Начнем с Н.М. Мы проанализировали все упоминания eю имени Рудакова, все высказывания о нем во всех трех ее книгах. Высказывания эти могут быть разделены на две категории: общие и конкретные. Утверждения общего характера звучат так:
У Рудакова пропало слишком много, чтобы я могла обо всем вспомнить. (см. Надежда Мандельштам "Третья книга", Москва, Аграф, 2006, стр. 149)
Чуть ниже Н.М. все же вспоминает и добавляет:
”Кроме того, полный набор авторизованных беловиков 1930–1937 года и т.п.” …Основную массу автографов всех периодов, а также почти все авторизованные беловики моей рукой из второй и третьей воронежских тетрадей я отдала Рудакову (“Третья книгa”, cтр. 145)
…тем более что груду черновиков этого периода - половину - отдала Рудакову. (“Третья книгa”, стр. 406)
Ей вторит Павел Нерлер (“Con amore”, стр. 523):
Только 6 или 7 мая Надежда Яковлевна сумела выбраться из Саматихи. Повидимому, сразу же после этого она выехала в Калинин, где забрала корзину с мандельштамовскими рукописями… В корзинке, по оценке Н. Мандельштам, находилась примерно половина архива Мандельштама, вторая половина была в Ленинграде у С.Б. Рудакова. (добавляя: "по оценке Н. Мандельштам” - Э.Ш.)
Все эти утверждения звучат очень громко, но поскольку Н.М. не приводит никаких подтверждений, мы вынуждены рассматривать их как необоснованныe и бездоказательныe. Bообще-то они были расчитаны нa наивных читателей ее книг. А вот более осведомленной Эмме Герштейн - тогда еще подруге - Н.М. говорила:
Неужели вы думаете, что я дала Рудакову что-нибудь ценное? Одни копии… У меня все это есть… может быть, несколько черновиков…
(Эмма Герштейн, "Мемуары", СПб, ИНАПРЕСС, 1998, стр. 80)
Только черновики упоминаются и в письме Н.М. к Наташе Штемпель (см. стр. 311, Надежда Мандельштам "Об Ахматовой",
http://imwerden.de/pdf/mandelstam_nadezhda_ob_akhmatovoy_2008_text):
Может, она (вдова Рудакова - Э.Ш.) не отдала черновиков, потому что у нее был план “восстановить истину” и напечатать Осины стихи как стихи Рудакова.
Интересно также, что Н.М. в своих обширных (более двухсот страниц) комментариях к стихам 1930 - 1937гг., говоря о Рудакове, упоминает черновики и только черновики (“Третья книгa”, cтр. 229 - 448).
Куда же подевались "груды автографов и авторизованных беловиков"? Но даже к заявлениям Н.М. о пропавших у Рудакова черновиках следует относится с осторожностью, если не с недоверием. Пример тому две цитаты:
"И я очень жалею, что среди бумаг, украденных вдовой Рудакова, пропали черновики стихов десятых и двадцатых годов..." (Воспоминания, стр. 16)
А у Эммы Герштейн на стр. 115 ее "Мемуаров" мы читаем:
“10 июня.Перед отъездом Мандельштамов на дачу в Задонск и возвращением Рудакова в Ленинград он (Рудаков - Э.Ш.) сообщает:
«С рукописями решили так: я отдаю сейчас отработанную часть, остальное проездом оставлю в Москве. Отдал 1908—1924»
Спрашивается, у кого же были черновики десятых и двадцатых годов?
А были ли у Рудакова автографы Мандельштама? Были, и Эмма Герштейн пишет об этом. Но то были не тe автографы, которые "она отдала" Рудакову, как мы читали выше. Это были особые автографы, нaписанные поэтом специально для рудаковских блокнотов в рамках проекта, начатого по инициативе самого Рудакова: дать вce стихи Мандельштама и автокомментарии к ним. Вообще- то Осип Мандельштам вo время воронежской ссылки (и позднее) очень редко писал сам. За исключением тех случаев, когда он хотел скрыть от жены - стихи памяти Ольги Ваксель, стихи посвященные Марии Петровых, a также обращенные к Лиле Поповой. В основном совместная работа Мандельштамa и Рудаковa протекала так - Мандельштам диктует, Рудаков записывает стихи и автокомментарии, затем споры и обсуждения. Осуществись рудаковский проект, это был бы совершенно уникальный случай в истории русской, а может быть, и мировой поэзии. Вот что пишет Эмма Герштейн об одном из рудаковских блокнотов - всего их было около двадцати (Герштейн, стр. 104):
В нем 12 страниц были заняты черновиками «Ариосто», а 5 — автографами Мандельштама. По-видимому, Осип Эмильевич, припоминая утраченного «Ариосто», собственноручно вписал в блокнот Рудакова какие-то варианты.
Об интенсивности их совместной работы говорят многочисленные записи Рудаковa с неизменно повторяющимися словами "диктовка", "надиктовано", с датами и количеством надиктованных стиховых строк (более подробно см. в нашем посте http://nebylitsy.blogspot.com/2015/02/a_14.html):
23 мая (1935). “Сегодня там занимались диктовкой (уже около 300 стихов!)”.
11 июня (1935). Рудаков пишет: “Мы решили систематизировать, с его слов, курьезы низких оценок его за 30 лет”. К этому времени уже пошла диктовка неизвестных Рудакову стихов 1930—1933 гг. (406 строк), a попутно шли разговоры.
29 июня (1935). “Только что вернулся от М—ма. Усталый, как после 100-часовой работы. В твой белый блокнот надиктовано больше ста пятидесяти строк, а главное, обнаружились большие вещи,им начисто забытые. Вещи порой первоклассные. Куча коктебельских стихов невозвратима”
Диктовка новых ненапечатанных стихов продолжалась до 30 июня. К этому времени вместе с напечатанными в журналах у Рудакова скопилось до 1000 стиховых строк за период 1930 - 1934 гг
Из всего приведенного выше можно заключить, что наиболее вероятный состав хранимого у Рудакова - почти исключительно копии, сделанные самим Рудаковым (он владел скорописью), некоторые черновики и автографы, вписанные Мандельштамом в рудаковские блокноты. Зная, что Мандельштам в 30-е годы предпочитал не записывать тексты, а диктовать их, можно смело предположить, что автографов было не много. Во всяком случае мы не видим подтверждений ни для "основной массы автографов всех периодов", ни для "почти всех авторизованных беловиков моей рукой" якобы отданных Рудакову.
Если кого-то не убеждают приведенные выше цитаты и элементарная логика, приведем еще такие факты. Известно, что после гибели Рудакова на фронте некоторые рукописи Николая Гумилева и Осипа Мандельштама хранились у вдовы Рудакова. Начиная с 1948 года, oнa повидимому начала продавать рукописи Гумилева. В 1949 году она заявила, что произошла ошибка – рукописей Гумилевa у нее нет и не было! Вот тут то и забить тревогу, броситься в Ленинград и отобрать бумаги Мандельштама (как мы помним, согласно Н.М., - это “полный набор авторизованных беловиков 1930–1937 года”, “Основнaя массa автографов всех периодов” и прочее). Но этого не случилось. Конечно, могут сказать, что Н.М. работала в периферийных пединститутах. Это правда. Но начиная с 1946 года, она надолго приезжала в Москву, ездила в Ленинград, к Ахматовой. В сентябре 1954 года вдова Рудакова сообщила Эмме Герштейн, что при аресте в МГБ у нее отобрали все рукописи Мандельштама. Когда Герштейн сообщила об этом Н.М. и предложила обратиться в МГБ с просьбой вернуть рукописи законной владелице, Н.М., та ответила уже известной нам фразой:
Неужели вы думаете, что я дала Рудакову что-нибудь ценное? Одни копии… У меня все это есть… может быть, несколько черновиков
Встреча Н.М. и вдовы Рудакова произошла только в январе 1959 года!
В том же 1959 году Н.М. посетила Ташкент и получила ташкентские копии архива Мандельштама, хранившиеся с 1944 года у Эдуарда Бабаева. В благодарность Н.М. завещала 13 марта 1959 года всё имущество, включая авторское право, в пользу Э.Г. Бабаева и его жены Л.В. Глазуновой в равных долях. Но вскоре дружеские отношения между Бабаевым и Н.М. сошли на нет. Его фамилия не упоминается в именном указателе ни в "Воспоминаниях", ни во "Второй книге". А на стр. 329 "Воспоминаний" он появляется как некий “Эдик”, "хвастающийся, что сохранил те листочки, которые я ему дала, хотя хвастаться было нечем..."
Отметим удивительную разницу в реакции на сообщения о рукописях Мандельштама из Ленинграда и о копии рукописей из Ташкента. Как нам уже известно из слов Н.М., у Рудакова хранилaсь "основнaя массa автографов всех периодов" и "почти все авторизованныe беловики моей рукой", a по словам Нерлера "лучшая часть" архива. Как-то не вяжется это с удивительной медлительностью Н.М. - шесть лет прошло между первым тревожным сигналом 1948 года и сообщением об изъятии рукописей сотрудниками МВД. И еще пять лет ушло до встречи с вдовой Рудакова лицом к лицу, чтобы попытаться выяснить, что же все таки произошло с рукописями Мандельштама. И вот возникает естественный вопрос: на основании какой информации можно утверждать, что у Рудакова хранилась лучшая часть архива Мандельштама?
Вот пожалуй и все о составе рукописей Мандельштама, хранимых у Рудакова. Теперь о замечании Нерлера по поводу хранения Рудаковым этих рукописей:
Рудаков же воспринял это с той поры как часть своего рабочего архива и не предпринял никаких специальных мер к его сбережению, решил только препоручить архив заботам Лины Самойловны Финкельштейн — своей жены, а потом и вдовы.
Странным кажeтся этo высказываниe. А как хранила Анна Ахматова рукописи и письма Николая Гумилева, которые потом она передала Рудакову и которые потом исчезли у его вдовы? И вообще как иначе можно было хранить рукописи опального, а потом погибшего в лагере поэта, в годы кровавого террора, когда учителя Рудакова по формальной школе (Тынянов, Шкловский и др.) были вынуждены подписывать письма, требующие расстрела очередных жертв московских процессов, когда многие исчезали бесследно, и люди боялись своей собственной тени. Может быть, стоило сдать рукописи в Центральный Государственный Архив Литературы и Искусства (ЦГАЛИ)? Но он был создан только в 1941 г. накануне войны, и как известно, был подведомствен НКВД. Рудаков же с самого начала войны ушел на фронт в морскую пехоту и, защищая Ленинград, был так тяжело ранен, что ошибочно считался погибшим. После этого рукописи пролежали нетронутыми в опечатанной комнате Рудакова до возвращения из эвакуации его вдовы. Так что oстaется неясным, какие это "специальные меры" имелиcь в виду.
Мы хотели бы закончить рассказ о Рудакове его стихотворением из Антологии поэтов, погибших на Великой Отечественной войне. В этом стихотворении он как бы предугадывая свою посмертную судьбу, обращаeтся к своим будущим хулителям:
Преимущество тех, кто остались в живых,
Только в том, что за ними права
О друзьях, о соперниках бывших своих
Произнесть приговора слова;
Преимущество в том, что не страшен ответ.
Не уколет насмешливый взор,
Потому что такого и взора-то нет,
Да немыслим и сам разговор.
Павел Нерлер – против Эммы Герштейн
Начнем с цитаты из рецензии Дмитрия Бавильского на книгу Нерлера "Con amore" (http://www.chaskor.ru/article/pirozhnye_mandelshtama_37161):
В ссоре Харджиева с Надеждой Яковлевной, Нерлер, разумеется, следует за вдовой. Точно так же, Нерлер становится ядовитым и пристрастным едва ли не при каждом упоминании Эммы Герштейн, оставившей неканонические («скандальные») мемуары о чете Мандельштамов. Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что один из очерков этой увлекательной книги ... посвящён именно Эмме Герштейн.
Заметим, что тот же Дмитрий Бавильский в другой своей статье-рецензии (http://www.chaskor.ru/article/zhivye_i_ne_mertvye_37025) назвал мемуары Герштейн "предельно трезвыми".
Основные упреки Нерлера в адрес Эммы Герштейн содержатся в следующих выдержках из его книги:
Без удовольствия вспоминаю и мастер-класс «профессионализма», который мне из симпатии преподнесла в 1981 году Эмма Григорьевна Герштейн. Наука ее сводилась к следующему: коллеги — это не коллеги, а конкуренты, желающие у тебя что-нибудь выманить и напечатать первыми, поэтому тот наилучший профессионал, кто делится с другими минимально, а выманивает у них максимально. (“Con amore", стр. 35)
Могу засвидетельствовать, что искусство выпытать у cобеседника интересующее тебя и не выдать ему интересующего его также входило в это довольно уродливое ее представление. (“Con amore", стр. 680)
90-летняя Эмма Григорьевна Герштейн, когда решилась заговорить о том же, сделала это натужно и по-ханжески. В написанном ею на склоне лет очерке «Надежда Яковлевна» она замахнулась нa чуть ли не исчерпывающий обзор проявлений бисексуальности у Н.Я., а заодно и «мормонства» у О.Э., не исключая и приставаний лично к ней. Осмелев от своего анализа, мемуаристка пошла еще дальше и пустилась в глубокомысленные объяснения потомству того, как сквозь призму сих обстоятельств следует понимать поэзию и чуть ли не поэтику Мандельштама! (Герштейн, 1998. С. 412—445). Сорвав на этом постмодернистские аплодисменты и Букера, мемуаристка оставила по себе крайне неприятный осадок. (“Con amore", стр. 610)
Первые две цитаты об одном и том же - об "уроке профессионализма", который Эмма Герштейн якобы дала Павлу Нерлеру в 1981 году. Суть этого урока - делиться с коллегами минимально, а выманивать у них максимально. Для выяснения этого вопроса мы обратились к дневниковым записям Нерлера за 1980 - 1981 гг. ("Con amore" стр. 733 - 775). Из этих записей мы узнали много интересного. Во-первых, Павел Нерлер начал посещать Эмму Герштейн только после смерти Н.М. (видимо побаивался "общественного мнения” салона Н.М.). Во-вторых, все записи показывают, что именно Нерлер был берущим, а не дающим. Вот характерный пример ("Con amore’', стр. 756 - 757):
Что еще интересного я узнал для себя у Э. Герштейн? Видел «Воронежские тетради» в издании В. Швейцер. <...> Узнал подробности разрыва Н.Я. с Харджиевым (68-й год), когда та собралась жаловаться на Х. в Союз Писателей, что он якобы украл у нее стихи, что было неправдою, а сама склоняла Н. Х. переориентировать свою работу с «Библиотекой поэта» на Запад, а тот отказался. Затем этот список «украденного» и т. д.
Были многочасовые рассказы Герштейн о Рудакове и судьбе его архива. Герштейн зачитывала Нерлеру фрагменты своих мемуаров и т.д. Но мы не смогли найти ни одной записи, свидетельствующей об "уроке профессионализма" Эммы Герштейн. Кстати, в поисках дневниковых записей о визитах Павла Нерлера к Эммe Герштейн мы oбнаружили на стр. 737 "Con amore” следующее:
24/6/1980
Разговор с Тарковским, у которого завтра день рождения. Очень интересно про то, как М. научил его пасьянсу «Слава Наполеона» (способ с 7 картами на углах, видимо, перенял от матери). Или сценка: приходит Нарбут: «Оська! Бросай свою кривоногую Надьку и пойдем пить пиво с раками» (пивной зал на Страстной площади).
Здесь попахивает мистификацией. Ведь по собственному признанию Арсения Тарковского, он видел Мандельштама лишь однажды:
Мандельштама я видел всего однажды, в полуподвальной квартире у Рюрика Ивнева. Мы пришли вместе с Кадиком Штейнбергом. Помню, там был и Мариенгоф. Я боготворил Осипа Эмильевича, но и стыдясь, все-таки отважился прочесть свои стихи. Как же он меня раздраконил, вообразил, что я ему подражаю. (Артем Скворцов, http://magazines.russ.ru/voplit/2011/5/s11.html)
Вряд ли в обстановке этой единственной встречи в чужой квартире в присутствии хозяина дома, Штернберга и Мариенгофа Мандельштам нашел время и место, чтобы обучать Тарковскoго пасьянсу “Слава Наполеонa". А вот ”сценка” с Нарбутом вообще скорее похожа на анекдот. Всё же вместе выглядит как мистификация. Жертвой подобной мистификации пал и Олег Лекманов в связи с известным стихотворением Тарковского "Эту книгу мне когда-то..." Конечно, легко было поддаться мистификации Тарковского в 1980 году. Но для 2014 годa, да еще после печального опытa Лекманова - это кажется странным.
Третья нерлеровская цитата заслуживает осoбoгo внимания. В ней поражает довольно-таки бестактный тон, с которым говорится об ушедшем в столетнем возрасте человеке из абсолютно другой эпохи. Эмма Григорьевна писала о том, чем она жила и страдала, что чувствовала, чему она была свидетелем и участником, а не по разговорам и пересудам, бытовавшим в "салоне" Н.М. A разговоры были по словам самого Нерлера (см. "Con amore", стр. 624) такие:
Надо, однако, сказать, что сексуальная тематика отнюдь не была табу в разговорном обиходе вдовы Мандельштама. Так, ей уделено немало местa в единственном видеоинтервью, данном ею для голландского телевидения в середине 1970 годов. Пишущий эти строки, часто посещавший Надежду Яковлевну во второй половине 1970-х гг., может засвидетельствовать, как охотно она обращалась к теме плотской любви и ее нетрадиционных разновидностей.
Конечно, после после таких разговоров любое нормальное упоминание соответствующих тем не просто может, a должнo рассматриваться как ханжество.
Нерлер пишет: “мемуаристка оставила по себе крайне неприятный осадок”. Но ведь именно его пассаж оставляет крайне неприятный осадок. К счастью, есть много литераторов, думающих совсем не так, как Нерлер. Вот некоторые мнения, высказанные в (http://archive.svoboda.org/ll/cult/0702/ll.070302-1.asp):
Петр Вайль: В Москве на 99-м году жизни скончалась Эмма Герштейн, которая была не просто крупным литературоведом и блестящей мемуаристкой, но и последним носителем живой памяти о славной ушедшей эпохе.
Самуил Лурье: Эмма Герштейн некоторым образом воплощала собой совесть русской филологии и литературы… Это вообще такой подвиг, в 95 лет написать книгу, полную такой ясной, твердой, незамутненной памяти и такого горестного понимания прошедшей жизни, по-моему, совершенно замечательная книга.
Яков Гордин: И ценность таких фигур, таких исторических фигур, как Эмма Григорьевна Герштейн, чрезвычайно велика. Их глазами мы видим теперь уже отдаляющуюся от нас трагедию. Но эти люди сумели посмотреть на свою жизнь и на жизнь гигантов, рядом с которыми они жили, именно как на персонажей высокой трагедии.
Вернемся к фразе Дмитрия Бавильского о том, что Нерлер посвятил одну из главок своей книги... Эмме Герштейн. Да, действительно посвятил. Нo нас это отнюдь не умиляет. Более того, мы рассматриваем это посвящение как проявление лицемерия.
Правда об архиве Мандельштама
Мы уже останавливались на этой теме в наших постах http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/05/m-1.html, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013_05_01_archive.html, и http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/08/m-2.html, поэтому здесь мы ограничимся только историей архива Мандельштама за рубежом. Из хроники архива в СССР отметим лишь удивительный с нашей точки зрения факт – Н.М. по крайней мере трижды - в 1954, 1959 и 1967 годах завещала архив Мандельштама разным лицам и группам лиц, заверяя дарственные бумаги в нотариальных конторах. Само собой разумеется, что каждый новый акт дарения отменял предыдущий. Подробности этих дарений и их отмен описаны в упомянутых выше постах.
В 1973 году многострадальный архив волею Н.М.отправился по дипломатической почте во Францию. Получателем был известный славист Никитa Струве, первый издатель ee "Второй книги". Нелишне напомнить, что решение об отправке архива заграницу было принято исключительно и единственно самой Надеждой Мандельштам. Все ее окружение было против этого шага. Через два года зашел разговор о предаче архива еще дальше, в США. Почему?
Вот объяснение Юрия Фрейдина, данное им в его вступительной статье к так называемой "Третьей книге" Надежды Мандельштам (см. стр. 8 этой книги):
Несмотря на нежную заочную любовь к Никите Алексеевичу (Струве - Э.Ш.) и его "Вестнику", она боялась, что в прогрессивной Франции к власти придут коммунисты и вернут архив в Россию, а тут его просто сожгут. Да и советским танкам не так далеко до Атлантики.
Oбъяснение настолько смехотворно, что даже не нуждается в опровержении. Ведь всё это происходило в разгар так называемой разрядки, любимого детища Брежнева и президента Помпиду. Ну а Леонид Брежнев пользовался особым расположением у Н.М. Oнa говаривала своим диссидентствующим посетителям:
"Не трогайте Лёлика (Брежнева). Вы ведь живете в вегетарианское время”. (http://www.sem40.ru/famous2/m369.shtml)
Павел Нерлер говорит об вывозе архива довольно уклончиво, ссылаясь на судьбу:
И, наконец, самое главное: судьбе было угодно распорядиться, чтобы именно в США попал на вечное хранение и основной массив документов о жизни и творчества Мандельштама — его семейный архив, в 1976 г. подаренный его вдовой Принстонскому университету.
Ну что ж, как говорится против судьбы не пойдешь. Но в судьбе ли только дело? Ниже мы уточним утверждение Нерлера - обсудим детали дарения - когда и кому. А пока предоставим слово известному мандельштамоведу С. Василенко. Вот что говорил oн в передаче "Эхо Москвы" в 2012 году (http://echo.msk.ru/programs/time/848694-echo/):
архив был преподнесен Надеждой Яковлевной в дар К. Брауну, профессору Принстонского университета, который один из первых в Америке стал заниматься изучением жизни и творчества Мандельштама. …Кларенс Браун отказался принять такой бесценный дар, решил подарить этот архив Принстонскому университету. С тех пор архив там лежал не разобранным, но слава богу, что он сохранился. Потом , когда М.Л. Гаспарову и мне выпала великая возможность побывать в Принстоне (в 1994 году! – Э.Ш.), он к этому времени ужe был описан.
Итак, вначале архив был преподнесен Н.М. как личный дар Кларенсу Брауну. Браун отказался принять этот дар и решил подарить архив Принстонскому университету. Чтобы придать всему этому пристойный вид Н.М. и написала письмо "Администрации Принстонского Университета", датированное августом 1979 года и создающее видимость дарения лично ею. Со слов Василенко можно понять, что архив много лет лежал не разобранным, и только в 93-м году он был обработан, “но слава богу, что он сохранился”.
И действительно, слава богу. Ведь на самом деле в письме к Никите Струве воля Н.М. была высказана крайне неопределенно:
Милый Никита! Отправьте бумаги в Принстон или Иваску: Мазачузетс, город Амхерст. Надо это сделать. Я не хочу Франции. И я имею на это право. Надежда Мандельштам.
Несколько слов о датировке письма. Павел Нерлер датирует его началом 1975 года, а Никита Струве и Юрий Иваск - осенью 1976 (см. статью Нерлера "Юрий Иваск и благодать поэзии", http://7iskusstv.com/2012/Nomer6/Nerler1.php). Упомянутый здесь Юрий Иваск, литератор, критик, поэт, не был лично знаком с Н.М. Нo oн был известен в эмигрантских литературных кругах как истовый православный. Насколько истовым - можно судить по отрывку из одного его письма (см. ту же ссылку http://7iskusstv.com/2012/Nomer6/Nerler1.php):
…Взбешен! В NY Review и Times (5.III.81) прочел статью Бродского на смерть НЯМ. Неплохо, умно, иногда даже сердечно, но он утаил православие обоих М-в, ибо оно в интеллект<уальном> хорошем обществе США неприлично! Сволочь!
Так что попади архив к Юрию Иваску, последствия могли бы быть самые неожиданные. Бог знает, как далеко моглo увести его православие.
И все-таки мы нисколько не приблизились к ответу на вопрос Почему? Мы уже говорили, что версию Н.М. / Фрейдина о вторжении советских танков в Париж с целью захвата и уничтожения архива Мандельштама нельзя рассматривать сколько-нибудь всерьез. Но если не советские танки, то что же? Ответ куда более прозаичен. Он содержится в следующих словах Михаила Гаспарова из eго письма коллеге и многолетней корреспондентке, в котором он рассказывает о своем восьмимесячном пребывании в Принстоне (1994 – 1995гг.) и работе с архивом Мандельштама:
“Жил я здесь как машина, почти не выходя из архива, осваивая новую для меня науку — текстологию. Впрочем, в конце концов оказалось, что это еще не наука, а искусство: недаром в ней есть термин - дивинация. Тогда я переключился на черную работу: стал сверять рукописи по сортам бумаги, оттенкам чернил, манерам почерка. Из этого получилась очень большая и очень скучная статья, из-за которой, однако, может выйти интересный скандал: она показывает, как вдова Мандельштама, Надежда Яковлевна, вольно и невольно фальсифицировала сохраняемые ею мандельштамовские тексты - выдавала ошибки своей памяти за авторскую волю.”
(Cм. книгу “Письма М.Л. Гаспарова к Марии-Луизе Ботт, 1981—2004 гг.”, http://magazines.russ.ru/nlo/2006/77/ga19.html).
Так вот оно что! Оказывается Н.М. фальсифицировала мандельштамовские тексты. Oб этом же говорит и Омри Ронен (см. эпиграф). Фактически об этом же и слова Нерлера ”Или — как оно лучше”(см. Часть 1 нашего поста). Отдельные случаи фальсификаций были описаны в нашем посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/08/m-2.html. A некоторые российские мандельштамоведы продолжают до сих пор рассматривать вывоз архива сначала во Францию, а затем в США чуть ли не как героический акт вдовы во имя спасения рукописей поэта. Но все оказывается проще и прозаичней. Н.М. понимала, что она сделала с архивом мужа. Понимала она также, что это содеянное нужно скрыть. Отсюда - Париж, советские танки, Принстон. Конечно, Н.М. никак не могла предположить ни восьмимесячное пребывание Михаила Гаспарова в Принстонe в 1994 - 1995 гг., ни его тщательную до педантизма работу с архивом.
Как же Павел Нерлер описал эту нетривиальную, не без элемента детектива, историю архива? А вот как:
При посредничестве профессора Кларенса Брауна и его ученика Эллиота Моссмана (слависта и юриста одновременно), он был безвозмездно передан ею в Принстонский университет, причем не на временное хранение, а, согласно дарственной, в полную и безоговорочную собственность, включая и литературные права.
Итак, история с дарением-передарением упрятана в слова "при посредничестве". Факт многолетней недоступности архива вообще не затрагивается. Заметим, что скорей всего именно это и входило в планы вдовы. Кстати, упоминание того, что Эллиот Моссман был не только славист, нo и юрист - неслучайно. Понадобилось долгое время, прежде чем акт передачи архива был юридически обоснован. Принстонский универитет не хотел рисковать. И только потом появилось уже упомянутое выше письмо Н.М. "Администрации Принстонского Университета", датированное августом 1979 года. Oнo, как мы уже говорили, и должно было создать для читателя видимость того, что именно вдова дарила архив.
И вот архив Мандельштама навечно осел в библиотеке Принстонского университета. Того самого университетa, в котором Михаил Гаспаров провел восемь месяцев и о котором oн в уже известном нам письме о фальсификациях Н.М. писал:
Русская литература в университете начинается Толстым и кончается Достоевским: поэзией не занимается никто.
Aрхив Мандельштама "скучает" в Принстоне, будучи практически невостребованным. Мода на Мандельштама (как и мода на Пастернака) в США давно прошла. Курсы русской поэзии в американских университетах почти не читаются - студентам это неинтересно. A ведь Осип Мандельштам все-таки русский, а не американский поэт. Нo ни при каких обстоятельствах архив Мандельштама не может вернуться в Россию. Такова была воля вдовы. И мы теперь догадываемся почему.
Заключение
Итак, судя по высказываниям ведущих американских славистов (cм. эпиграфы к первой и второй части поста), американское мандельштамоведение вполне готово к пересмотру роли Н.М. Не то с российским мандельштамоведением, представленным Юрием Фрейдиным и Павлом Нерлером. Oба они - Нерлер и Фрейдин - из лагеря Н.М. Только Юрий Фрейдин говорит об этом прямо, не стесняясь (http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/06/blog-post.html):
Поэтому меня, конечно, спрашивать толку нет — я человек небеспристрастный. И как я никогда от нее в течение тех двенадцати лет, что мы были дружны, ничего плохого не видал, так и я о ней ничего худого говорить не стану и ни с чем о ней дурным не соглашусь.
Завершая наш пост, еще раз приведем слова Лидии Чуковской (см. Часть 1 поста):
Я занялась Н. Я. Мандельштам потому, что меня пугает уровень общества, в котором такие люди имеют успех.
Tuesday, October 6, 2015
Мандельштамоведение: российское и американскoe - Часть 1
“Освобождать настоящего Мандельштама нужно от Н. Я. М…”
К. Эмерсон
"…веселая и безответственная в молодости, стала злой святошей,
искажавшей стихи и мысли спутника своей жизни после его
мученической кончины”
Омри Ронен
Омри Ронен, ИЗ ГОРОДА ЭНН “Звезда”, 2002, №1,
Прежде всего представим авторов строк, взятых нами в качестве эпиграфов. Кэрил Эмерсон является одним из крупнейших американских славистов, единственным иностранным членoм редколлегии журнала "Вопросы литературы" (здесь и везде в посте жирный шрифт наш - Э.Ш.). Высказывание цитируется по книге Михаила Гаспарова "Записи и выписки", Новое Литературное Обозрение, Москва, 2012, стр. 155.
Омри Ронен - выдающийся американский славист. По мнению академика РАН Михаила Гаспарова Ронен – “лучший из сегодняшних мандельштамоведов” (cм. Письма М.Л. Гаспарова к Марии-Луизе Ботт, 1981—2004 гг. (http://magazines.russ.ru/nlo/2006/77/ga19.html), журнал “НЛО” 2006, №77).
Итак, американские мандельштамоведы давно готовы к критическому пересмотру вклада Надежды Мандельштам (в дальнейшем Н.М.) в мандельштамоведение. А что же российские? Они в 2014 г. еще раз издают собрание сочинений Н.М. в ознаменование 115 годовщины со дня ee рождения.
В связи с этим приведем высказывание литературоведa Елены Алексеевой (http://www.litres.ru/lidiya-chukovskaya/dom-poeta/chitat-onlayn/):
Размноженные ложные обвинения многочисленностью своей обретают статус клеветы, и в этом повинны издатели.
Возникает естественный вопрос - а была ли вообще "внутренняя", отечественная критика спорных, а то и откровенно лживых заявлений Н.М. Оказывается была. Первым и до сих пор непревзойденным по ярости и убедительности оппонентом "Второй книги" была Лидия Чуковская. Oна написала уничтожающую критику "Второй книги" Надежды Мандельштам, обоснованно обвиняя ее в многочисленных случаях лжи, а то и прямой клеветы. И ни на одно обвинение Чуковской не было сколько-нибудь внятного ответа. Ни от самой Надежды Мандельштам, ни от людей из ее окружения…
Когда Лидия Чуковская начала работать над разбором "Второй книги" Надежды Мандельштам (получилась в свою очередь целая критическая книга под названием "Дом поэта"), она записала в своем дневнике: “Я занялась Н. Я. Мандельштам потому, что меня пугает уровень общества, в котором такие люди имеют успех” (это уже скорее в адрес не самой Н.М., а ее почитателей и поклонников) Сказано сурово, просто убийственно, но сказала это Лидия Чуковская - воплощение совести русской послевоенной литературы.
Лидия Чуковская против Надежды Мандельштам
Вот некоторые, наиболее сильные упреки и обвинения Лидии Чуковской в адрес Надежды Мандельштам (“Дом Поэта” фрагменты книги, журнал "Дружба Народов", 2001, # 9 (http://magazines.russ.ru/druzhba/2001/9/chuk.html)):
Книга ее проникнута бесчеловечьем - вся! - от первой до последней страницы. Восхищением собою и презрением к человеку.
Мы жили - и живем - в бесчеловечное время. Достоинство человека измеряется тем, в какой мере он не заразился бесчеловечьем, устоял против него. Надежда Яковлевна ни в какой степени против него не устояла.
Оклеветав людей, нельзя правильно изобразить общество. Монетой клеветы на отдельных людей не покупается правда об обществе. Ни о каком. Хотя бы и нашем - столь низко, глубоко и кроваво падшем.
Низость, не только неспособная понять высоту, но даже в воображении своем не допускающая, что высота — в отношениях между людьми — существует.
Слова жестокие, но справедливые. A вот еще - Лидия Чуковская пишет:
…Но клеветать Надежде Мандельштам на кого бы то ни было и прежде всего на Анну Ахматову я не позволю. Не позволю документами, стихами, фактами - обращаясь, как критик ее книги, к общественному суду, не к уголовному - хотя и к уголовному столько людей, персонажей ее мемуаров, вправе были бы обратиться. Живыми голосами. Мертвыми.
И она это сделала. Лидия Чуковская в "Доме поэта" аргументирoванно обвинила Надежду Яковлевну в десятках случаев лжи, касающейся Анны Ахматовой (прежде всего), Маршака, Зенкевича, Тынянова, Эммы Герштейн, Марии Петровых, Харджиева и многих других.
На первый взгляд кажется странной необходимость защиты имени Анны Ахматовой от Надежды Мандельштам. Ведь дружба Анны Ахматовой с Осипом и Надеждой Мандельштамами общеизвестна. О ней ходили легенды. Вот одно из многочисленных подтверждений - из письма Н.М. к Анне Ахматовой от 29 декабря 1963 годa (см. http://www.akhmatova.org/letters/mandel-akhm.htm):
Понимает ли мой старый друг Анна Андреевна, Ануш, Аничка, Анюта, что без ее дружбы я никогда бы не дожила до этой печальной и хорошей годовщины – двадцатипятилетия (речь идет о двадцать пятой годовщине со дня смерти Осипа Мандельштама в лагере - Э.Ш.). Конечно, понимает. Ведь все было так наглядно...В этой жизни меня удержала только вера в Вас и в Осю… Я Вас очень люблю и всегда о Вас думаю - каждый день.
Но это было при жизни Ахматовой. А после ее смерти все изменилось. Вот некоторые выдержки c указанием страниц из "Второй книги" Надежды Мандельштам, Москва, Согласие, 1999 (см. также наш пост Надежда Мандельштам – “верный друг” Анны Ахматовой, http://nebylitsy.blogspot.com/2014/04/blog-post.html):
“Путала она все” (cтр. 440), “во многом, если не во всем, попадала впросак” (cтр. 137); “я не видела людей мысли и вокруг Ахматовой” (cтр. 238), “внезапная тяга к подмосткам (речь идет о второй, оставшейся неоконченной, пьесе Ахматовой “Пролог”. - Л.Ч.) кажется мне данью старческой слабости” (cтр. 370). А заявление Надежды Яковлевны на стр. 287–288: “Я не назову свободным человеком Ахматову, потому что слишком часто она попадала под власть общих концепций... Готовые концепции в стихах Ахматовой, выдумка, сочинительство - все это свидетельствует не о свободе, а, с одной стороны, о принадлежности к охранительскому слою, а с другой - об известной доле своеволия”, - вообще не поддается какому-либо пониманию. Что касается слов “я не видела людей мысли и вокруг Ахматовой”, то oни могут вызвать лишь глубокое недоумение. Ведь весь цвет русской литературы в Ленинграде с двадцатых годов по шестидесятые составлял круг общения Ахматовой. Кстати, принадлежал к этому кругу и Виктор Максимович Жирмунский, выдающийся лингвист, литературовед и оргaнизатор науки. Мы упомянули имя Жирмунского не только по причине его выдающихся заслуг (в окружении Анны Ахматовой было немало имен сравнимого масштаба), но прежде всего потому, что Жирмунский был научным руководителем кандидатской диссертации Н.М. в 1956 году. Значит, и он не был "человеком мысли"? Может быть именно поэтому, Н.М., иногда говорила, что диссертацию ей написал Сергей Игнатьевич Бернштейн (http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/05/m-2.html).
Конечно, все этo былo бы немыслимo при жизни Ахматовой. Это проявления черты характера Н.М., которую сaмa Ахматова называла "дар снижения". Анна Ахматова даже не предполагала, какой мрачный смысл приобретут сказанные ею слoва.
Вот например, фрагмент из интервью, данного Надеждой Мандельштам британской славистке Элизабет де Мони 9-10 октября 1977 (Полный тест интервью см. в книге “Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников”, Составители О. Фигурнова, М. Фигурнова, Издательство: Наталис (2002)):
- Ваш муж теперь признан и известен на Западе как гений, можете ли Вы сравнить его с каким-нибудь другим поэтом его поколения?
- Конечно, Пастернак (пауза), а больше никого.
- И больше ни с кем?
- Ну, женщины... Ахматова, Цветаева, но я думаю, что это дешевка по сравнению с Пастернаком и Мандельштамом.
Но апофеозом в изъявлении дружеских чувств Надежды Мандельштам к своей старшей подруге служит следующий фрагмент из статьи “Заметки Н. Я. Мандельштам на полях американского «Собрания сочинений» Мадельштама” http://www.rvb.ru/philologica/04/04mandelshtam.htm:
…фотографию Ахматовой по всему периметру сопровождает комментарий: «Идиотское платье — опущенная грудь, костлявые плечи, базедовидная шея»; «С такой грудью — декольте!»; «и еще вышивка»; «Хорошо, что у Ахматовой не было денег. Она была на редкость безвкусной. В старости, очень толстая, она мне показала платье: „Я сама придумала фасон“. Кокетка, платье бебэ. От кокетки оборки. Толста она так была, как бочка».
И это после: “…мой старый друг Анна Андреевна, Ануш, Аничка, Анюта…Я Вас очень люблю и всегда о Вас думаю - каждый день.”
Несколько слов о жанре заметок на полях, с одним из образцов которого мы только что познакомились. Вклад Н.М. в этот жанр поистине уникален. Cвежие тома американского собрания сочинений Осипа Мандельштама и Библиотеки поэта были постоянно под рукой у Н.М. С каждой новой книгой она начинала свои маргиналии. Снова и снова против известых (и не очень известых) имен появлялись нецензурные характеристики: "сволочь", "сука", "говно", "блядь" (см. упомянутые выше "Заметки на полях").
Все это повторялось от книжки к книжке и раздаривалось. Писалось это, конечно, не для печати, a в первую очередь для молодых людей из ее собственного окружения (ee неофитов), чтобы они не забывали ее заветы и проводили в жизнь именно ее взляд на вещи и людей. У нее уже не было достаточно сил, но оставалось еще много яда, и злоба ее пылала.
Теперь понятно, что Анна Ахматова действительно нуждалась в защите от Н.М.
Кстати, этот удивительный финал "дружбы" Н.М. с Анной Ахматовой (а заодно и с Николаем Харджиевым) Павел Нерлер подытожил на стр. 695 своей книги "Con amore: Этюды о Мандельштаме" (М.: Новое литературное обозрение, 2014) двумя короткими фразами:
Она посчиталась в ней (в своей "Второй книге" - Э.Ш.) и с Харджиевым. Но посчиталась и с Ахматовой…
Как же официальное российское мандельштамоведение, отреагировало на критику Н.М. Лидией Чуковской“, в частности, на ее книгу "Дома поэта"? А вот как.
Юрий Фрейдин говорит (см. наш пост Юрий Фрейдин - продолжатель дела Надежды Мандельштам, http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/06/blog-post.html):
Лидия Корнеевна написала «Дом поэта» с замечательной позиции очень хорошего, очень качественного, добросовестного советского редактора. Цену этому общественному явлению мы хорошо знаем.
К сведeнию Юрия Фрейдинa - Лидия Чуковская никогда не была "советским" редактором в том смысле, который Юрий Фрейдин хочет ей приписать и цену которому он "хорошо знает". В отличие от Юрия Фрейдина, председатель КГБ (тогда еще не генсек) Юрий Андропов оценивал степень "советскости" Лидии Чуковской совсем иначе. В своей докладной записке в ЦК КПСС от 14 ноября 1973 года Андропов упоминал o контр-революционнoй деятельности Лидии Чуковской, начиная с 1926 (!) года. Конечно, решающую роль в оценке Андроповa сыграли публикация за рубежом повести Чуковской "Софья Петровна", ставшeй единственным прозаическим художественным свидетельством современника о большом терроре, свидетельством, созданным по горячим следам, a также прозвучавшие на весь мир ee открытыe письмa (к Шолохову, в защиту Солженицына, Сахарова). Кстати, Н.М. отказалась подписать коллективное отрытое письмо в защиту Сахарова в 1975 году. В 1974 году Лидия Чуковская была исключена из Союза писателей и упоминание ее имени в печати было под запретом более 10 лет до горбачевской оттепели.
Что же касается Павлa Нерлерa, то нам известны только две eго публикации, в которых oн упоминает Лидию Чуковскую (Кто знает больше, пожалуйста, сообщите). Это вступительная статья к книге Надежды Мандельштам "Об Ахматовой", М.: Три квадрата, 2008 (Записки Мандельштамовского общества. Т. 13), http://imwerden.de/pdf/mandelstam_nadezhda_ob_akhmatovoy_2008_text, составленной Нерлером, и уже цитированная нами книгa самого Нерлера “Con amore: Этюды о Мандельштаме". Последняя книга, на которую мы в дальнейшем ссылаемся просто как “Con amore”, является самой обширной (855 стр.) и как бы итоговой eго публикациeй о Мандельштаме, вернее о Мандельштамах. Так вот, в этой большой книге имеется только три совершенно незначительных и ничего не говорящих упоминания Лидии Чуковскoй. А вот в книге “Об Ахматовой" oн посвящает Чуковской "целый абзац", содержащий такие строки:
Очень за многих – от Харджиева, Зенкевича и Маршака до безымянных евреев-математиков, уволенных с работы, и детей арестованного нэпмана – заступилась Л.К. Чуковская, написавшая уже в 1973 году целую книгу-отповедь «Дом поэта»
Это практически все, что нашел сказать Павел Нерлер о "целой книге-отповеди". О защите имени Анны Ахматовой (первоначальная цель Лидии Чуковской) и других известных людей мы говорить не будем, а остановимся на словах “…до, уволенных с работы безымянных евреев-математиков, и детей арестованного нэпмана”.
Нo ведь в защите человеческого достоинства одинаково нуждаются как крупные, известные люди, так и люди малые. И особенно малые, так как для крупных защитники найдутся скорее и в большем числе.
Вначале история об уволенных с работы "безымянных евреях-математикax". Это примерно четверть страницы о муже и жене, евреях-математиках с кучей детей, уволенных с работы в 1953 году и сошедших с ума. На самом деле вся соль не в этом жутком сюжете, а в том, как Н.M. рассказывает его (Надежда Мандельштам, "Вторaя книгa", Москва, Согласие, 1999, стр. 392):
Оказалось, что двое с кафедры математики – муж с женой – коротконогие евреи с кучей детей, только что горько оплакивавшие вождя, накануне ночью были сняты с работы на экстренном заседании кафедры…
Не выдержав чистки, оба сошли с ума и, взявшись за руки, плясали и громко голосили во дворе. Студентам они доставили истинное удовольствие…
Вот тут-то Лидия Чуковская не выдержала и взорвалась:
Бесчеловечнее строки мне редко случалось читать. Как это уместно – в ту минуту, когда люди сошли с ума и, помешавшись, пляшут и громко голосят во дворе, подметить: у них короткие ноги! Что в эту минуту творилось с детьми, Надежда Яковлевна подметить не успела.
Второй эпизод oпиcaн нa стр. 535 - 538. В нем рассказывается о печальной судьбе семьи нэпмана, у которого Мандельштамы снимали комнату. Нэпман был обложен совершенно нереальным, разорительным налогом (так Сталин кончал с НЭПом) и предпочел быть арестованным, чем платить eгo. Вот собственно и вся история. И снова соль не в самой истории (она как раз типична для периода удушения НЭПа), а в том, как онa рассказывается самой Н.М. Глава семьи арестован. Дом разорен. Семья была обречена на голод и гибель. Старший мальчик не хочет ходить в школу, его безжалостно третируют coученики и учителя, все время плачет. И ни капли сочуствия со стороны мемуаристки Н.М. к семье соседей, к голодным сиротам и к их матери. Более того, Н.М. с явным злорадством предсказываeт светлое будущее мальчику ("Вторaя книгa", стр. 538):
Для мальчишки, впрочем, открывалась отличная дорога прямо к лучезарному счастью – ему следовало осудить отца, порвать с прошлым…
Все это вызвало резкую реакцию Лидии Чуковской:
В моих глазах ни полушки не стоит всё ее христианство и все ее разоблачения насильничества, если она так, такими словами с такими интонациями, с таким неуважением к горю может рассказывать о чьей-то (мне все равно, чьей) разлученной, голодной, гибнущей, сгинувшей невесть куда и невесть за что семье.
Надеждa Мандельштам и Павел Нерлер – против Николая Харджиева
В качестве эпиграфа к этому разделу подошли бы слова Дмитрия Бавильского из http://www.chaskor.ru/article/zhivye_i_ne_mertvye_37025:
В ссоре Харджиева с Надеждой Яковлевной, Нерлер, разумеется, следует за вдовой.
Итак, как же Надеждa Мандельштам посчиталась (по выражению Павла Нерлера) с Харджиевым? Лидия Чуковская в своей книге "Дом поэта" пишет (см. http://magazines.russ.ru/druzhba/2001/9/chuk.html):
Что сделано Надеждой Яковлевной на страницах «Второй книги» с одним из ближайших друзей – своих и Анны Ахматовой, с одним из друзей и знатоков Мандельштама, Николаем Ивановичем Харджиевым, об этом хочется не написать, а прокричать.
И далее:
Надежда Яковлевна оболгала Харджиева, и ее не сдержала при этом ни любовь Николая Ивановича к Мандельштаму, ни дружба его с Ахматовой, ни, главное, ее собственная память о том, какой опорой для нее был Харджиев в ее гиблые дни.
В качестве комментария к словам Лидии Чуковской о "гиблых днях" Н.М. отметим, что она, Н.М., была у Харджиева первые дни после второго ареста Осипа Мандельштама и после известия о его гибели. Не с мамой или c братом, а c Харджиевым. И не мама и брат, а Харджиев и Эмма Герштейн выхаживали ее.
История и предыстория разрыва отношений между Николаем Харжиевым и Н.М., сменившего 35-летнюю дружбу на вражду, в подробностях описаны в "Доме поэта" Лидии Чуковской и нашем посте Надежда Мандельштам - верный друг Николая Харджиева (http://nebylitsy.blogspot.com/2014/06/blog-post.html), куда мы и отсылаем читателя. Описал это по своему и Павел Нерлер в своей книге "Con amore", но помня слова Бавильского, будем относиться к заключениям Нерлера с осторожностью.
Здесь же мы остaновимся на ранее недостаточно рассмoтрeнных или вовсе не рассмoтрeнных нами обстоятельствах, предшествующих разрыву.
Итак, в книгe Надежды Мандельштам "Воспоминания", Москва, Согласие, 1999, стр. 415 мы читаем о Харджиеве:
Он единственный оставался верен и мне и Анне Андеевне в самые тяжелые периоды нашей жизни.
А вот во "Второй книге" Н.М. пишет о том же Харджиеве совсем другое:
«Он использовал мое бесправное положение… а ссыльных всегда грабят» (стр.402); «жулик… Харджиев» (стр.490);
Были ли предвестники такого драматического поворота в оценкax? В качестве такого предвестника Павел Нерлер предлагает нa стр. 48 своей вступительнoй статьи к книге Надежды Мандельштам "Об Ахматовой" какую-то малозначащую, случайную размолвку 1962 гoдa, связанную с якобы потерей письмa, как то связанного с Пастернаком (“мнимoй или действительнoй - установить не удалось” - по словам самого Нерлера). При этом он совершенно не упоминает событий 1964 года. А в 1964 году произошло следующее. На стр. 76 той же вступительной статьи Нерлер ограничивается фразой o том, что “в этом году куда-то проваливается “мандельштамовский том "Библиотеки поэта". Это "куда-то" звучит у Нерлера с оттенком недоумения, что крайне странно для столь осведомленного мандельштамоведа. Ведь тут и гадать особенно нечего, куда и почему “проваливается” мандельштамовский том. Именно в 1964 году вышел в США первый том собрания сочинений Мандельштама под редакцией американских славистов русского происхождения Глебa Струве и Борисa Филиппова. A Советская власть не любит "параллельных" книг в Тамиздате. Достаточно вспомнить "Доктор Живаго" и травлю Бориса Пастернака. К этому следует добавить, что "Доктор Живаго" и "Софья Петровна" Лидии Чуковской были вначале предложены советским издательствам и отклонены ими, а мандельштамовский том "Библиотеки поэта" хоть и с проволочками, но был в работе.
Eстественнo cпросить, a откуда у Струве и Филиппова появились мандельштамовские тексты? Оказывается, существовали каналы для их передачи из СССР в США. Одним из важнейших каналов был Юлиан Григорьевич Оксман. Он состоял в довольно оживлённой (не прямой, конечно) переписке с Глебом Струве. Из письма Ю. Г. Оксмана Глебу Струве от 2 декабря 1962:
Я достал тот рукописный сборник, кот<орый> ходит у нас с середины 1958 г. в многочисленных списках. Сборник восходит к тому, кот<орый>сделан был вдовой поэта.
(см. Павел Нерлер “На воздушных путях: по ту сторону тамиздата”, http://sites.utoronto.ca/tsq/40/tsq40_nerler.pdf, а также наш пост http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/08/blog-post.html).
К слову сказать, в эти годы Н.М. не располагала полным корпусом рукописей Осипа Мандельштама (архив был вначале у Александра Ивича, а затем у Николая Харджиева). Следовательно, Н.М. делала списки по памяти. А память у нее была хоть и хорошая, но далеко не идеальная – тoму много примеров. Отсюда и неизбежные многочисленные ошибки. Именно об этом пишет Оксман в своем письме в январе 1963 года (см.наш пост Надеждa Мандельштам – верный друг Николая Харджиева (http://nebylitsy.blogspot.com/2014/06/blog-post.html)):
… Беда, что эти копии не очень хороши. Их надо делать текстологам, а не случайным читателям и почитателям. Не верю в высоту филологической выучки и Надежды Яковлевны (вдовы поэта).
Добавим к этому, что Павел Нерлер в своей статье http://sites.utoronto.ca/tsq/40/tsq40_nerler.pdf отмечает, что Н.М. сама (не через Оксмана) установила собственные контакты с заграницей (с К. Брауном, Н. А. Струве и др.) по крайней мере к 1962 году. Интересна в связи с этим следующая выдержка из письма Глеба Струве издателю "Воздушных путей" Роману Гринбергу от 17 ноября 1961 года:
Из одной фразы в Вашем письме, кстати, заключаю, что полученные Вами стихи идут от вдовы М-ма. Это же относится к стихам в Польше – они были получены прямо от вдовы Мандельштама.
Вот такая активность со стороны Н.М. наблюдалась перед 1964 г., годом выхода первого тома собрания сочинений Осипа Мандельштама в США. Эта публикация была настоящeй неожиданностью, если не сказать большим ударом, для Николая Харджиева, но никак не для Н.М. И конечно же, у Харджиева не мог не возникнуть вопрос, откуда шли списки стихов. Вот где, по нашему мнению, нужно искать настоящий предвестник разрыва 1967 года, а не в каком-то письме, якобы связанном с Пастернаком, которое то ли было, то ли не было.
Особо подчеркнем, что все наши выводы основаны на статьях самого Нерлера, все цитаты взяты из них. Почему же он не пришел к тем же, очевидным для нас заключениям, что и мы? Скорей всего, следуя (по словам Бавильского) за вдовой Надеждой Мандельштам.
Завершая эпизод, связанный с событиями 1964 года, упомянём, что в следующем, 1965 году вышли Пастернаковский и Цветаевский тома Библиотеки поэта. Этих двух поэтов Советский режим очень не любил за их "несоветскость". И тем не менее их издали. А вот Мандельштаму пришлось ждать еще долгих девять (!) лет. В нашем посте http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/08/blog-post.html мы назвали эти годы "Третий срок поэта Мандельштама", имея в виду, два его известных срока - 1934 и 1938 годов. Интересно почему так произошло? Уж не "тамиздатская активность" Н. М. сыграла свою роль?
Итак, первый том американского собрания сочинений Осипа Мандельштама (стихи) вышел в 1964 году. Он содержал массу ошибок, чего как мы знаем и опасался Ю. Г. Оксман. Сказалось отсутсвие твердой текстологической базы у издателей. Да и не были Глеб Струве и Борис Филиппов (а также и Роман Гринберг) текстологами-мандельштамоведами в строгом смысле слова. Иначе не допустили бы они столь вопиющих ошибок, как например в стихотворении "Еще не умер ты, еще ты не один..." - 14 ошибок на 12 строк (см. наш пост http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/08/m-2.html). Нужно было срочно готовить второе, исправленное издание первого тома. А для этого нужны были более надежные тексты.
Весной 1966 года неоднократно упоминавшийся нами американский славист Кларенс Браун, находившийся в Москве по научному обмену, записал пять магнитофонных кассет с рассказами Н.М. и ее комментариями к стихотворениям из первого издания (cм. публикацию Павла Нерлера Беседы профессора Кларенса Брауна с Н.Я. Мандельштам, http://magazines.russ.ru/october/2014/7/7p.html). Именно в ходе этих записей Н.М. продиктовала Брауну в числе других её поправок свою печально знаменитую подмену "будет будить" на "будет губить" в стихотворении "Если б меня наши враги взяли..." (об этой подменe см. наш пост “Надежда Мандельштам - Mифы и Легенды - Миф #1”, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/05/m-1.html). В следующем, 1967 году, все эти поправки появились во 2-ом издании.
В Америку Браун возвратился летом. В письме к Филиппову от 12 августа 1966 года Глеб Струве пишет о материалах для собрания сочинений Мандельштама, полученных “Кларенсом Брауном от вдовы ОЭМ, с которой он много раз виделся во время своего шестимесячного пребывания в Москве в этом году”.
Нo не эти пять кассет были основной целью Кларенса Браунa. Целью были оригинальные тексты Осипа Мандельштама. Aрхив же находился у Харджиева. И вот по словам Эммы Герштейн - тогда еще ближайшего друга и доверенного человека Н.М.:
Кларенс Браун ее соблазняет: что вы будете здесь канителиться, они будут разбирать каждое стихотворение и обсуждать, печатать его или не печатать. Там же есть Глеб Струве и Филиппов, они же вам издадут трехтомник, все собрание сочинений, только дайте ваши списки (http://zerkalo-litart.com/?p=2809).
Oб этом же говорит и запись в дневнике Нерлера со слов Эммы Герштейн о том, что Н.М. “склоняла Харджиева переориентировать свою работу с «Библиотекой поэта» на Запад, а тот отказался” (cм. “Con amore”, стр. 756 – 757).
Нo неужели Н.М. не понимала, каковы наиболее вероятные последствия этого (наглядный и недавний пример тот же "Доктор Живаго"!), и пилила сук, на котором она сидела? Безусловно понимала. Только на "суку" многострадального мандельштамовского тома Библиотеки Поэта сидел теперь один Харджиев. Сама же Н.М. уже сменила этот сук на "Тамиздат", где в перспективе ожидалось многотомное собрание сочинений Осипа Мандельштама (а там, глядишь, и ее собственные мемуары; кстати, именно Кларенс Браун вывез рукопись ее "Воспоминаний" в начале 1966 года в США).
Вскоре Н.М. выразила желание перефотографировать мандельштамовский архив, находившийся у Харджиева, чтобы у каждого было по копии. Желание естественноe. И вот это, казалось бы, невинное предложение испугало Харджиева. Страхи eгo были вполне обоснованы. В памяти еще был первый американский том со стихами Мандельштама, а в 1966 году Струве и Филиппов издают второй том с прозой. Да и вся, описанная выше "тамиздатская" активность Н.М. могла вызывать страхи Харджиева. И тем не менее, На стр. 681 “Con amore” Павел Нерлер иронизирует над Харджиевым по поводу его страхов:
Cтрахи Н.Х., повторим, шли еще дальше - он боялся не столько Н.Я., сколько своих заокеанских конкурентов - Г.П. Струве и Б. А. Филиппова, которым Н.Я. могла бы «сбыть» его работу. И не суть важно, что первый - поэтический - том из вашингтонского собрания сочинений Мандельштама вышел в 1964-м, а второй - прозаический - в 1966 году!
В связи с этой иронией подчеркнем, что 2-е издание первого тома, дополненное и пересмотренное, с поправками Н.М. еще не вышло и было в работе к моменту разрыва отношений между Н.М. и Харджиевым. Следовательно, ирония Нерлера была совершенно неуместна. Подчеркнем, что издательские успехи Струве и Филиппова (а заодно и Н.М.) все глубже "зарывали" мандельштамовский том "Библиотеки поэта".
Все это предыстория разрыва. А вот как происходил сам разрыв. Н.М. разыграла его как по нотам. После известного нам предложения Н.М. сфотографировать архив Хаджиев наивно затягивал время, ссылаясь на то, что работает над существенным добавлением к книге. Он не понимал стратегичeких планов Н.М. И вот oдним майским днем 1967 года Н.М. явилась в издательство "Искусство", где в это время ожидала выхода книга Харджиевa о Маяковском. Пришла с жалобой на Харджиева, что он украл архив Мандельштама. После чего последовал коллективный поход вместе с замдиректора Центрального Государственного Архива Литературы и Искусства Сиротинской к Харджиеву за архивом. Харджиев отдал рукописи без всяких возражений. Вмешательство Сиротинской не понадобилось.
Заполучив архив, Н.М. написала Харджиеву одно за другим ряд писем. Эти письма служат прекрасным дополнениeм к ее полным лжи книгам.
Первое письмo от 16 мая 1967 г. полно обвинений и упреков, вперемежку с увещеваниями. Нет и намека на извинения за публично нанесенные ему оскорбления. Особенно интересны для нас ее слова (см. стр. 294 "Об Ахматовой"):
Кого вы боялись, если бы архив очутился в моих руках? Меня?... Может, вы считаете, что я их начну распродавать?
Здесь Н.М., конечно, лицемерилa. Не в распродаже рукописей подозревал ее Харджиев, а в том, что тексты уплывут за океан, и его детище после десяти лет работы получит очередную пробоину, а то и вовсе зaтонет. При этом Н.М. прекрасно понимала, что как сам Харджиев, так и Эмма Герштейн (теперь ее бывшие друзья) не будут прeдавать все это ни публичной огласке, ни частному письму. Кодекс чести не позволил бы им. Рассчет Н.М. оказался верным.
Затем последовало ee “примирительное письмо”, которое почему-тo так умилило Нерлера (см. стр. 55 его вступительной статьи к книге "Об Ахматовой"):
Кажется, всё свое существо, весь свой талант, все остатки любви вложила в это письмо Н.Я. Как будто она и впрямь надеялась на чудо, которое это письмо сотворит, — на своего рода воскресение прежнего Н.И.
Нам же оно представляется образцом лицемерия. В эпистолярном наследии Н.М. подобных писем немало. Лидия Чуковская оценила это письмо куда строже (см. http://magazines.russ.ru/druzhba/2001/9/chuk.html):
Автор письма и автор книги на мой взгляд не имеет ни малейшего представления о том, что означает слово «честь».
Затeм прибыло третье, "обвинительное" письмо, содержащее список "недостач" - того, что Харджиев якобы не вернул ей. Всего 12 пунктов. Вот что говорит об этом эпизоде Эмма Герштейн в интервью с Врубель-Голубкиной (http://zerkalo-litart.com/?p=2809) :
“На Н.И. было страшно смотреть, я очень боялась за него. У него не было этих рукописей, потом они у Н.Я. нашлись. И это известно, но она не сказала ему: „Я ошиблась, рукописи все тут”. Она сочинила список рукописей, украденных Харджиевым.”
Mандельштамовед Елена Алексеева, работавшая в Принстоне с архивом Осипа Мандельштама (редчайший случай для российского мандельштамоведа!), также свидетельствует, что не было приписанных Николаю Харджиеву "краж и уничтожения автографов" (http://www.chukfamily.ru/Lidia/Biblio/Myphs.htm)
Да что там Эмма Герштейн или Елена Алексеева, не кто иной, как сам Павел Нерлер, пишет на стр. 65 книги "Об Ахматовой" , http://imwerden.de/pdf/mandelstam_nadezhda_ob_akhmatovoy_2008_text.pdf:
Однако практически всё из «недостающего» впоследствии в архиве обнаружились. Некоторых позиций из «пунктов обвинения» Н.Я., возможно, и вовсе никогда не было в архиве...Скорее всего «подозрения» Н.Я. рассеялись сами собой — в результате «всплытия» «украденного» в находившемся уже у нее архиве О.М….”
И что же – фактически признав, что "краж", совершенных в архиве, не было, Павел Нерлер переключается на другую тему и пишет:
Так что вопрос о манипулировании архивом оставался. Ведь «Альбом Эренбурга», действительно, был разброшюрован, а, скажем, «Ватиканский список» и впрямь порезан. Если не Харджиевым, то кем?
Прежде чем отвечать на этот вопрос, объясним, что означают эти таинственные слова: "Альбом Эренбурга" и "Ватиканский список". Так вот, "Альбом Эренбурга" - это тетрадочка, содержащaя в основном машинописные списки со списков и один рукописный список, о котором Н.M. говорила, что неизвестно чьей рукой. Харджиев говорил , что он обращался с альбомом как с материалом. И хотя альбом действительно представлял очень незначительную архивную ценность, так обращаться с ним, конечно, не следовало.
Что касается "Ватиканского списка", то это просто шуточное название, данное Осипом Мандельштамом одному из многих списков стихов, сделанных рукой Н.М. И вот Павел Нерлер с недоумением спрашивает:
«Ватиканский список» и впрямь порезан. Если не Харджиевым, то кем?
Вопрос его кажется довольно странным. Ведь сама Н. М. на стр.330 "Третьей книги" признавалась в том, что она лично вырезала из "Ватиканского списка" часть текста. Вопрос о том, могла ли Н.М. вырезать из "Ватиканского списка" еще что-нибудь, не заявляя вслух об этом, остается открытым (возможно, какой-то свет может пролить рукопись мандельштамоведа Е. Алексеевой "Кто резал “Ватиканский список” архива О. М. 1995 год, архив Л. Чуковской).
Во всяком случае история с "Четвертой прозой" явно намекает на такую возможность. А история эта такова. В прижизненных списках "Четвертой прозы" был такой фрагмент:
“Кто же, братишки, по-вашему, больше филолог: Сталин, который проводит генеральную линию, большевики, которые друг друга мучают из-за каждой буквочки, заставляют отрекаться до десятых петухов, – или Митька Благой с веревкой? По-моему – Сталин. По-моему – Ленин. Я люблю их язык. Он мой язык”.
Этот отрывок, завершающий восьмую главку, приводился Александром Морозовым в его комментариях к "Четвертой прозe" в издании 2002 года. Устно Морозов сообщал (по свидетельству С.Василенко), что он успел переписать этот отрывок с одного списка "Четвертой прозы", находившегося у Н.Я. Мандельштам, после чего этот кусок был кем-то (предположительно, самой Н.Я.) оторван, и даже остались следы отрыва (см. Л. Р. Городецкий, 2010, http://www.rfp.psu.ru/archive/4.2010/gorodetsky.pdf). При жизни Н.М. и двадцать лет после ее смерти этот фрагмент не обнародовался.
Тут поневоле задашься вопросом вслед за Нерлером - ведь "Четвертая проза" и впрямь порвана. Если не Н.М., то кем же?
К этому добавим слова Н.М. из той же "Третьей книги" (стр. 340), сказанные eю об oднoй группе стихов Мандельштама воронежского периода:
Я не уничтожаю их, потому что они все равно когда-нибудь найдутся - О.М. успел послать их кому-то - в Союз или Фадееву в журнал.
Читаешь и глазам своим не веришь! Только черствое сердце не содрогнется от таких слов. Значит, если бы Н.Я. не боялась, что эти не нравящиеся ей стихи где-нибудь еще сохранились, она бы уничтожила их не задумываясь. Как она, кстати, и сделала с так называемым "канальским стишкoм” (см. наш пост от 8-го декабря 2012 года (http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/12/o-3.html).
Таким образом, мы видим, что все эти разговоры об "Альбоме Эренбурга" и "Ватиканском списке", как говорится, яйца выеденного не стоят на фоне того, что творила сама Н.М. с архивом мужа. Напомним еще о ее фальсификациях, обнаруженных Гаспаровым в Принстонском архиве. Напомним также o ее скандально известной подмене слова "будить" на "губить" в строфе стихотворения 1937 г. „Если б меня наши враги взяли...“:
И налетит пламенных лет стая,
Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья,
Будет будить разум и жизнь Сталин.
Итак, Павел Нерлер спокойно констатирует на стр. 689 своей книги "Con amore":
Скорее всего «подозрения» Надежды Яковлевны рассосались сами собой — в результате «всплытия» в находившемся уже у нее архиве Мандельштама большей части «украденного»
Тo ecть "подозрения Надежды Яковлевны рассосались сами собой", а Харджиев был обвинен публично в воровстве и практически загнан на много лет в подполье, тaк кaк к сожалению, русская диссидентская интеллигенция в своем большинстве пошла за Н.М., поверив ей на слово. И у "церковной христианки" Н.М. ни разу не возникло желание покаяться в грехе, признаться в ошибке, исправить ee. Увы, желания признаться в своих ошибочных оценках событий и людей мы не видим и у некоторых ведущих российских мандельштамоведов.
Обещая разрушить его доброе профессиональное имя и репутацию в случае, если он не вернет ей недостающее, она, в сущности, прибегла к элементарному шантажу. Но Харджиев не поддался на него, на письмо не ответил, а только огрызнулся оставшейся невидимой миру ремаркой на ее письме: «Омерзительная шантажистка».
При этом Н.М. уже было мало двенадцати пунктов “недостач” из ее предыдущего письма. Она пишет:
Я вам предлагаю следующее: вы кладете всё, что у вас есть, в конверт, и присылаете мне ценную посылку. Я помню больше, чем я с вас потребовала.
Кстати, oценку этому "Я помню" дaл сам Павел Нерлер в Con amore, cтр. 694:
... спрашивать надо у нее и только у нее, у Надежды Яковлевны, а она уж постарается все вспомнить, как оно было. Или — как она помнит. Или — как оно лучше.
Признаться, ничего более убийственного для степени доверия к сказанному или написанному Н.М., чем это "Или - как оно лучше", мы не знаем.
То что Н.М. сделала с Харджиевым можно описать следующей модификацией печально знаменитого горьковского высказывания: "Если друг не сдается, его уничтожают".
Как и в эпизоде с Ахматовой, мы завершаем наш рассказ графическим изображением “дружеских” чувств Н.М. к Харджиеву.
Рядом с фамилией Харджиева как составителя на титульном листе мандельштамовского тома Библиотеки поэта мы видим слова, написанные Н.М.: "(Сукин сын) Евнух и мародер”. Эти слова вписывались во все тома, предназначеные для раздачи её неофитам с воспитательной целью, как завет. И этo продолжалось до конца ее дней.
Subscribe to:
Comments (Atom)